З.Бжезинский Великая шахматная доска(Господство Америки и его геостратегические    

                                                             императивы)

 

 

                 Моим студентам — чтобы помочь им формировать очертания мира завтрашнего дня

 

 

                                                                  ВВЕДЕНИЕ

                                                     ПОЛИТИКА СВЕРХДЕРЖАВЫ

С того момента, как приблизительно 500 лет назад континенты стали

взаимодействовать в политическом отношении, Евразия становится центром мирового

могущества. Различными путями, в разное время народы, населяющие Евразию,

главным образом народы, проживающие в ее западноевропейской части, проникали в

другие регионы мира и господствовали там, в то время как отдельные евразийские

государства добивались особого статуса и пользовались привилегиями ведущих

мировых держав.

Последнее десятилетие XX века было отмечено тектоническим сдвигом в мировых

делах. Впервые в истории неевразийская держава стала не только главным арбитром

в отношениях между евразийскими государствами, но и самой могущественной

державой в мире. Поражение и развал Советского Союза стали финальным аккордом в

быстром вознесении на пьедестал державы Западного полушария — Соединенных Штатов

— в качестве единственной и действительно первой подлинно глобальной державы.

Евразия, тем не менее, сохраняет свое геополитическое значение. Не только ее

западная часть — Европа — по-прежнему место сосредоточения значительной части

мировой политической и экономической мощи, но и ее восточная часть — Азия — в

последнее время стала жизненно важным центром экономического развития и

растущего политического влияния. Соответственно вопрос о том, каким образом

имеющая глобальные интересы Америка должна справлять-

[12]

ся со сложными отношениями между евразийскими державами и особенно сможет ли она

предотвратить появление на международной арене доминирующей и антагонистичной

евразийской державы, остается центральным в плане способности Америки

осуществлять свое мировое господство.

Отсюда следует, что в дополнение к развитию различных новейших сторон могущества

(технологии, коммуникаций, систем информации, а также торговли и финансов)

американская внешняя политика должна продолжать следить за геополитическим

аспектом и использовать свое влияние в Евразии таким образом, чтобы создать

стабильное равновесие на континенте, где Соединенные Штаты выступают в качестве

политического арбитра.

Евразия, следовательно, является "шахматной доской", на которой продолжается

борьба за мировое господство, и такая борьба затрагивает геостратегию —

стратегическое управление геополитическими интересами. Стоит отметить, что не

далее как в 1940 году два претендента на мировое господство — Адольф Гитлер и

Иосиф Сталин — заключили недвусмысленное соглашение (во время секретных

переговоров в ноябре 1940 г.) о том, что Америка должна быть удалена из Евразии.

Каждый из них сознавал, что инъекция американского могущества в Евразию положила

бы конец их амбициям в отношении мирового господства. Каждый из них разделял

точку зрения, что Евразия является центром мира и тот, кто контролирует Евразию,

осуществляет контроль над всем миром. Полвека спустя вопрос был сформулирован

по-другому: продлится ли американское преобладание в Евразии и в каких целях оно

может быть использовано?

Окончательная цель американской политики должна быть доброй и высокой: создать

действительно готовое к сотрудничеству мировое сообщество в соответствии с

долговременными тенденциями и фундаментальными интересами человечества. Однако в

то же время жизненно важно, чтобы на политической арене не возник соперник,

способный господствовать в Евразии и, следовательно, бросающий вызов Америке.

Поэтому целью книги является формулирование всеобъемлющей и последовательной

евразийской геостратегии.

Збигнев Бжезинский

 

 

Вашингтон, округ Колумбия, апрель 1997 года

[13]

 

 

ГЛАВА 1

ГЕГЕМОНИЯ НОВОГО ТИПА

Гегемония также стара, как мир. Однако американское мировое превосходство

отличается стремительностью своего становления, своими глобальными масштабами и

способами осуществления. В течение всего лишь одного столетия Америка под

влиянием внутренних изменений, а также динамичного развития международных

событий из страны, относительно изолированной в Западном полушарии,

трансформировалась в державу мирового масштаба по размаху интересов и влияния.

КОРОТКИЙ ПУТЬ К МИРОВОМУ ГОСПОДСТВУ

Испано-американская война 1898 года была первой для Америки захватнической

войной за пределами континента(*). Благодаря ей власть Америки распространилась

далеко в Тихоокеанский регион, далее Гавайев, до Филиппин. На пороге нового

столетия американские специалисты по стратегическому планированию уже активно

занимались выработкой доктрин военно-морского господства в двух океанах, а

американские военно-морские силы начали оспаривать сложившееся мнение, что

Британия "правит моря-

----------------

(*) В результате развязанной Соединенными Штатами испано-американской войны 1898

года они захватили Филиппины, Пуэрто-Рико, Гуам и превратили Кубу фактически в

свою колонию. — Прим. ред.

[14]

ми". Американские притязания на статус единственного хранителя безопасности

Западного полушария, провозглашенные ранее в этом столетии в "доктрине Монро" и

оправдываемые утверждениями о "предначертании судьбы", еще более возросли после

строительства Панамского канала, облегчившего военно-морское господство как в

Атлантическом, так и в Тихом океане.

Фундамент растущих геополитических амбиций Америки обеспечивался быстрой

индустриализацией страны. К началу первой мировой войны экономический потенциал

Америки уже составлял около 33% мирового ВНП, что лишало Великобританию роли

ведущей индустриальной державы. Такой замечательной динамике экономического

роста способствовала культура, поощрявшая эксперименты и новаторство.

Американские политические институты и свободная рыночная экономика создали

беспрецедентные возможности для амбициозных и не имеющих предрассудков

изобретателей, осуществление личных устремлений которых не сковывалось

архаичными привилегиями или жесткими социальными иерархическими требованиями.

Короче говоря, национальная культура уникальным образом благоприятствовала

экономическому росту, привлекая и быстро ассимилируя наиболее талантливых людей

из-за рубежа, она облегчала экспансию национального могущества.

Первая мировая война явилась первой возможностью для массированной переброски

американских вооруженных сил в Европу. Страна, находившаяся в относительной

изоляции, быстро переправила войска численностью в несколько сотен тысяч человек

через Атлантический океан: это была трансокеаническая военная экспедиция,

беспрецедентная по своим размерам и масштабу, первое свидетельство появления на

международной арене нового крупного действующего лица. Представляется не менее

важным, что война также обусловила первые крупные дипломатические шаги,

направленные на применение американских принципов в решении европейских проблем.

Знаменитые "четырнадцать пунктов" Вудро Вильсона представляли собой впрыскивание

в европейскую геополитику американского идеализма, подкрепленного американским

могуществом. (За полтора десятилетия до этого Соединенные Штаты сыграли ведущую

роль в урегулировании дальневосточного конфликта между Россией и Японией, тем

самым также утвердив свой растущий международный статус.) Сплав

[15]

американского идеализма и американской силы, таким образом, дал о себе знать на

мировой сцене.

Тем не менее, строго говоря, первая мировая война была в первую очередь войной

европейской, а не глобальной. Однако ее разрушительный характер ознаменовал

собой начало конца европейского политического, экономического и культурного

превосходства над остальным миром. В ходе войны ни одна европейская держава не

смогла продемонстрировать решающего превосходства, и на ее исход значительное

влияние оказало вступление в конфликт приобретающей вес неевропейской державы —

Америки. Впоследствии Европа будет все более становиться скорее объектом, нежели

субъектом глобальной державной политики.

Тем не менее этот краткий всплеск американского мирового лидерства не привел к

постоянному участию Америки в мировых делах. Наоборот, Америка быстро отступила

на позиции лестной для себя комбинации изоляционизма и идеализма. Хотя к

середине 20-х и в начале 30-х годов на Европейском континенте набирал силу

тоталитаризм, американская держава, к тому времени имевшая мощный флот на двух

океанах, явно превосходивший британские военно-морские силы, по-прежнему не

принимала участия в международных делах. Американцы предпочитали оставаться в

стороне от мировой политики.

С такой позицией согласовывалась американская концепция безопасности,

базировавшаяся на взгляде на Америку как на континентальный остров. Американская

стратегия была направлена на защиту своих берегов и, следовательно, была

узконациональной по своему характеру" причем международным или глобальным

соображениям уделялось мало внимания. Основными международными игроками

по-прежнему были европейские державы, и все более возрастала роль Японии.

Европейская эра в мировой политике пришла к окончательному завершению в ходе

второй мировой войны, первой подлинно глобальной войны. Боевые действия велись

на трех континентах одновременно, за Атлантический и Тихий океаны шла также

ожесточенная борьба, и глобальный характер войны был символично

продемонстрирован, когда британские и японские солдаты, бывшие представителями

соответственно отдаленного западноевропейского острова и столь же отдаленного

восточноазиатского острова, со-

[16]

шлись в битве за тысячи миль от своих родных берегов на индийско-бирманской

границе. Европа и Азия стали единым полем битвы.

Если бы война закончилась явной победой нацистской Германии, единая европейская

держава могла бы стать господствующей в глобальном масштабе. (Победа Японии на

Тихом океане позволила бы ей играть ведущую роль на Дальнем Востоке, однако, по

всей вероятности, Япония по-прежнему оставалась бы гегемоном регионального

масштаба.) Вместо этого поражение Германии было завершено главным образом двумя

внеевропейскими победителями — Соединенными Штатами и Советским Союзом, ставшими

преемниками незавершенного в Европе спора за мировое господство.

Следующие 50 лет ознаменовались преобладанием двухполюсной американо-советской

борьбы за мировое господство. В некоторых аспектах соперничество между

Соединенными Штатами и Советским Союзом представляло собой осуществление

излюбленных теорий геополитиков: оно противопоставляло ведущую в мире

военно-морскую державу, имевшую господство как над Атлантическим океаном, так и

над Тихим, крупнейшей в мире сухопутной державе, занимавшей большую часть

евразийских земель (причем китайско-советский блок охватывал пространство,

отчетливо напоминавшее масштабы Монгольской империи). Геополитический расклад не

мог быть яснее: Северная Америка против Евразии в споре за весь мир. Победитель

добивался бы подлинного господства на земном шаре. Как только победа была бы

окончательно достигнута, никто не смог бы помешать этому.

Каждый из противников распространял по всему миру свой идеологический призыв,

проникнутый историческим оптимизмом, оправдывавшим в глазах каждого из них

необходимые шаги и укрепившим их убежденность в неизбежной победе. Каждый из

соперников явно господствовал внутри своего собственного пространства, в отличие

от имперских европейских претендентов на мировую гегемонию, ни одному из которых

так и не удалось когда-либо установить решающее господство на территории самой

Европы. И каждый использовал свою идеологию для упрочения власти над своими

вассалами и зависимыми государствами, что в определенной степени напоминало

времена религиозных войн.

[17]

Комбинация глобального геополитического размаха и провозглашаемая

универсальность соревнующихся между собой догм придавали соперничеству

беспрецедентную мощь. Однако дополнительный фактор, также наполненный глобальной

подоплекой, делал соперничество действительно уникальным. Появление ядерного

оружия означало, что грядущая война классического типа между двумя главными

соперниками не только приведет к их взаимному уничтожению, но и может иметь

гибельные последствия для значительной части человечества. Интенсивность

конфликта, таким образом, сдерживалась проявляемой со стороны обоих противников

чрезвычайной выдержкой.

В геополитическом плане конфликт протекал главным образом на периферии самой

Евразии. Китайско-советский блок господствовал в большей части Евразии, однако

он не контролировал ее периферию. Северной Америке удалось закрепиться как на

крайнем западном, так и на крайнем восточном побережье великого Евразийского

континента. Оборона этих континентальных плацдармов (выражавшаяся на Западном

"фронте" в блокаде Берлина, а на Восточном — в Корейской войне) явилась, таким

образом, первым стратегическим испытанием того, что потом стало известно как

холодная война.

На заключительной стадии холодной войны на карте Евразии появился третий

оборонительный "фронт" — Южный (см. карту I). Советское вторжение в Афганистан

ускорило обоюдоострую ответную реакцию Америки: прямую помощь со стороны США

национальному движению сопротивления в Афганистане в целях срыва планов

Советской Армии и широкомасштабное наращивание американского военного

присутствия в районе Персидского залива в качестве сдерживающего средства,

упреждающего любое дальнейшее продвижение на Юг советской политической или

военной силы. Соединенные Штаты занялись обороной района Персидского залива в

равной степени с обеспечением своих интересов безопасности в Западной и

Восточной Евразии.

Успешное сдерживание Северной Америкой усилий евразийского блока, направленных

на установление прочного господства над всей Евразией, причем обе стороны до

конца воздерживались от прямого военного столкновения из-за боязни ядерной

войны, привело к тому, что исход соперничества был решен невоенными средствами.

Политическая

[18]

 

Китайско-советский блок и три центральных стратегических фронта

Карта I

жизнеспособность, идеологическая гибкость, динамичность экономики и

привлекательность культурных ценностей стали решающими факторами.

Ведомая Америкой коалиция сохранила свое единство, в то время как

китайско-советский блок развалился в течение менее чем двух десятилетий. Отчасти

такое положение дел стало возможным в силу большей гибкости демократической

коалиции по сравнению с иерархическим и догматичным и в то же время хрупким

характером коммунистического лагеря. Первый блок имел общие ценности, но без

формальной доктрины. Второй же делал упор на догматичный ортодоксальный подход,

имея только один веский центр для интерпретации своей позиции. Главные союзники

Америки были значительно слабее, чем сама Америка, в то время как Советский Союз

определенно не мог обращаться с Китаем как с подчиненным себе государством.

Исход событий стал таковым также благодаря тому факту, что американская сторона

оказалась гораздо более динамичной в экономическом и технологическом отношении,

в то время как Советский Союз постепенно вступал в стадию стагнации и не мог

эффективно вести соперничество как в плане экономического роста, так и в сфере

военных техно-

[19]

логий. Экономический упадок, в свою очередь, усиливал идеологическую

деморализацию.

Фактически советская военная мощь и страх, который она внушала представителям

Запада, в течение длительного времени скрывали существенную асимметрию между

соперниками. Америка была гораздо богаче, гораздо дальше ушла в области развития

технологий, была более гибкой и передовой в военной области и более

созидательной и привлекательной в социальном отношении. Ограничения

идеологического характера также подрывали созидательный потенциал Советского

Союза, делая его систему все более косной, а его экономику все более

расточительной и менее конкурентоспособной в научно-техническом плане. В ходе

мирного соревнования чаша весов должна была склониться в пользу Америки.

На конечный результат существенное влияние оказали также явления культурного

порядка. Возглавляемая Америкой коалиция в массе своей воспринимала в качестве

положительных многие атрибуты американской политической и социальной культуры.

Два наиболее важных союзника Америки на западной и восточной периферии

Евразийского континента — Германия и Япония — восстановили свои экономики в

контексте почти необузданного восхищения всем американским. Америка широко

воспринималась как представитель будущего, как общество, заслуживающее

восхищения и достойное подражания.

И наоборот, Россия в культурном отношении вызывала презрение со стороны

большинства своих вассалов в Центральной Европе и еще большее презрение со

стороны своего главного и все более несговорчивого восточного союзника — Китая.

Для представителей Центральной Европы российское господство означало изоляцию от

того, что они считали своим домом с точки зрения философии и культуры: от

Западной Европы и ее христианских религиозных традиций. Хуже того, это означало

господство народа, который жители Центральной Европы, часто несправедливо,

считали ниже себя в культурном развитии.

Китайцы, для которых слово "Россия" означало "голодная земля", выказывали еще

более открытое презрение. Хотя первоначально китайцы лишь тихо оспаривали

притязания Москвы на универсальность советской модели, в течение десятилетия,

последовавшего за китайской коммунистической революцией, они поднялись на

уровень на-

[20]

стойчивого вызова идеологическому главенству Москвы и даже начали открыто

демонстрировать свое традиционное презрение к северным соседям-варварам.

Наконец, внутри самого Советского Союза 50% его населения, не принадлежавшего к

русской нации, также отвергало господство Москвы. Постепенное политическое

пробуждение нерусского населения означало, что украинцы, грузины, армяне и

азербайджанцы стали считать советскую власть формой чуждого имперского

господства со стороны народа, который они не считали выше себя в культурном

отношении. В Средней Азии национальные устремления, возможно, были слабее, но

там настроения народов разжигались постепенно возрастающим осознанием

принадлежности к исламскому миру, что подкреплялось сведениями об

осуществлявшейся повсюду деколонизации.

Подобно столь многим империям, существовавшим ранее, Советский Союз в конечном

счете взорвался изнутри и раскололся на части, став жертвой не столько прямого

военного поражения, сколько процесса дезинтеграции, ускоренного экономическими и

социальными проблемами. Его судьба стала подтверждением меткого замечания

ученого о том, что

"империи являются в основе своей нестабильными, потому что подчиненные элементы

почти всегда предпочитают большую степень автономии, и контрэлиты в таких

элементах почти всегда при возникновении возможности предпринимают шаги для

достижения большей автономии. В этом смысле империи не рушатся; они скорее

разрушаются на части, обычно очень медленно, хотя иногда и необыкновенно

быстро"(1).

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ДЕРЖАВА

В результате краха соперника Соединенные Штаты оказались в уникальном положении.

Они стали первой и единственной действительно мировой державой. И все же

глобальное господство Америки в некотором отношении напоминает прежние империи,

несмотря на их более огра-

-------------

(1) Donald Puchala. The History of the Future of International Relations //

Ethics and International Affairce. — 1994. — No 8. — P. 183.

[21]

ниченный, региональный масштаб. Эти империи опирались в своем могуществе на

иерархию вассальных, зависимых государств, протекторатов и колоний, и всех тех,

кто не входил в империю, обычно рассматривали как варваров. В какой-то степени

эта анахроничная терминология не является такой уж неподходящей для ряда

государств, в настоящее время находящихся под влиянием Америки. Как и в прошлом,

применение Америкой "имперской" власти в значительной мере является результатом

превосходящей организации, способности быстро мобилизовать огромные

экономические и технологические ресурсы в военных целях, неявной, но

значительной культурной притягательности американского образа жизни, динамизма и

прирожденного духа соперничества американской социальной и политической элиты.

Прежним империям также были свойственны эти качества. Первым приходит на память

Рим. Римская империя была создана в течение двух с половиной столетий путем

постоянной территориальной экспансии вначале в северном, а затем и в западном и

юго-восточном направлениях, а также путем установления эффективного морского

контроля над всей береговой линией Средиземного моря. В географическом отношении

она достигла своего максимального развития приблизительно в 211 году н.э. (см.

карту II). Римская империя представляла собой централизованное государство с

единой самостоятельной экономикой. Ее имперская власть осуществлялась

осмотрительно и целенаправленно посредством сложной политической и экономической

структуры. Стратегически задуманная система дорог и морских путей, которые брали

начало в столице, обеспечивала возможность быстрой перегруппировки и

концентрации (в случае серьезной угрозы безопасности) римских легионов,

базировавшихся в различных вассальных государствах и подчиненных провинциях.

Во времена расцвета империи римские легионы, развернутые за границей,

насчитывали не менее 300 тыс. человек: это была огромная сила, становившаяся еще

более смертоносной благодаря превосходству римлян в тактике и вооружениях, а

также благодаря способности центра обеспечить относительно быструю

перегруппировку сил. (Удивительно, что в 1996 г. гораздо более густонаселенная

сверхдержава Америка защищала внешние границы своих владений, разместив за

границей 296 тыс. солдат-профессионалов.)

[22]

 

Римская империя во времена своего расцвета

Карта II

Имперская власть Рима, однако, также опиралась на важную психологическую

реальность. Слова "Civis Romanus sum" ("Я есть римский гражданин") были

наивысшей самооценкой, источником гордости и тем, к чему стремились многие.

Высокий статус римского гражданина, в итоге предоставлявшийся и лицам неримского

происхождения, был выражением культурного превосходства, которое оправдывало

чувство "особой миссии" империи. Эта реальность не только узаконивала римское

правление, но и склоняла тех, кто подчинялся Риму, к ассимиляции и включению в

имперскую структуру. Таким образом культурное превосходство, которое

воспринималось правителями как нечто само собой разумеющееся и которое

признавалось порабощенными, укрепляло имперскую власть.

Эта высшая и в значительной степени неоспаривавшаяся имперская власть

просуществовала около трех столетий. За исключением вызова, брошенного на

определенном этапе соседним Карфагеном и на восточных границах Парфянс-

[23]

кой империей, внешний мир, в основном варварский, плохо организованный и в

культурном отношении явно уступающий Риму, большей частью был способен лишь к

отдельным нападениям. До тех пор пока империя могла поддерживать внутреннюю

жизнеспособность и единство, внешний мир не мог с ней конкурировать.

Три основные причины привели в конечном счете к краху Римской империи.

Во-первых, империя стала слишком большой для управления из единого центра,

однако ее раздел на Западную и Восточную автоматически уничтожил

монополистический характер ее власти. Во-вторых, продолжительный период

имперского высокомерия породил культурный гедонизм, который постепенно подорвал

стремление политической элиты к величию. В-третьих, длительная инфляция также

подорвала способность системы поддерживать себя без принесения социальных жертв,

к которым граждане больше не были готовы. Культурная деградация, политический

раздел и финансовая инфляция в совокупности сделали Рим уязвимым даже для

варваров из прилегающих к границам империи районов.

По современным стандартам Рим не был действительно мировой державой, он был

державой региональной. Но учитывая существовавшую в то время изолированность

континентов, при отсутствии непосредственных или хотя бы отдаленных соперников,

его региональная власть была полной. Таким образом, Римская империя была сама по

себе целым миром, ее превосходящая политическая организация и культура сделали

ее предшественницей более поздних имперских систем, еще более грандиозных по

географическим масштабам.

Однако даже с учетом вышесказанного Римская империя не была единственной.

Римская и Китайская империи возникли почти одновременно, хотя и не знали друг о

друге. К 221 году до н.э. (период Пунических войн между Римом и Карфагеном)

объединение Цинем существовавших семи государств в первую Китайскую империю

послужило толчком для строительства Великой китайской стены в Северном Китае, с

тем чтобы оградить внутреннее королевство от внешнего варварского мира. Более

поздняя империя Хань, которая начала формироваться примерно в 140 году до н.э.,

стала еще более впечатляющей как по масштабам, так и по организации. К

наступлению христианской эры под ее властью находилось не менее 57 млн. человек.

Это огромное

[24]

число, само по себе беспрецедентное, свидетельствовало о чрезвычайно эффективном

центральном управлении, которое осуществлялось через централизованный и

репрессивный бюрократический аппарат. Власть империи простиралась на территорию

современной Кореи, отдельные районы Монголии и большую часть нынешнего

прибрежного Китая. Однако, подобно Риму, империя Хань также была подвержена

внутренним болезням, и ее крах был ускорен разделом на три независимых

государства в 220 году н.э.

Дальнейшая история Китая состояла из циклов воссоединения и расширения, за

которыми следовали упадок и раскол. Не один раз Китаю удавалось создавать

имперские системы, которые были автономными, изолированными, которым с внешней

стороны не угрожали никакие организованные соперники. Разделу государства Хань

на три части был положен конец в 589 году н.э., в результате чего возникло

образование, схожее с имперской системой. Однако момент наиболее успешного

самоутверждения Китая как империи пришелся на период правления маньчжуров,

особенно в начальный период династии Цзинь. К началу XVIII века Китай вновь стал

полноценной империей, в которой имперский центр был окружен вассальными и

зависимыми государствами, включая сегодняшние Корею, Индокитай, Таиланд, Бирму и

Непал. Таким образом, влияние Китая распространялось от территории современного

российского Дальнего Востока через Южную Сибирь до озера Байкал и на территорию

современного Казахстана, затем в южном направлении в сторону Индийского океана и

на восток через Лаос и Северный Вьетнам (см. карту III).

Как и в случае с Римом, империя представляла собой сложную систему в области

финансов, экономики, образования и безопасности. Контроль над большой

территорией и более чем 300 млн. людей, проживающими на ней, осуществлялся с

помощью всех этих средств при сильном упоре на централизованную политическую

власть при поддержке замечательно эффективной курьерской службы. Вся империя

была разделена на четыре зоны, расходившиеся лучами от Пекина и определявшие

границы районов, до которых курьер мог добраться в течение одной, двух, трех или

четырех недель соответственно. Централизованный бюрократический аппарат,

профессионально подготовленный и подобранный на конкурентной основе, обеспечивал

опору единства.

[25]

 

Маньчжурская империя во времена своего расцвета

Карта III

Единство укреплялось, узаконивалось и поддерживалось — как и в случае с Римом —

сильным и глубоко укоренившимся чувством культурного превосходства, которое

усиливалось конфуцианством, целесообразным с точки зрения существования империи

философским учением с его упором на гармонию, иерархию и дисциплину. Китай —

Небесная империя — рассматривался как центр Вселенной, за пределами которого

жили только варвары. Быть китайцем означало быть культурным, и по этой причине

остальной мир должен был относиться к Китаю с должным почтением. Это особое

чувство превосходства пронизывало ответ китайского императора — даже в период

усиливающегося упадка Китая в конце XVIII века — королю Великобритании Георгу

III, посланцы которого пытались вовлечь Китай в торговые отношения, предложив

кое-какие британские промышленные товары в качестве даров:

"Мы, волею небес император, предлагаем королю Англии принять во внимание наше

предписание:

[26]

Небесная империя, правящая на пространстве между четырьмя морями... не ценит

редкие и дорогие вещи... точно так же мы ни в малейшей степени не нуждаемся в

промышленных товарах вашей страны...

Соответственно мы... приказали находящимся в вашем услужении посланникам

благополучно возвращаться домой. Вы, о Король, просто должны действовать в

соответствии с нашими пожеланиями, укрепляя вашу преданность и присягая в вечной

покорности".

Упадок и гибель нескольких китайских империй также объяснялись в первую очередь

внутренними факторами. Монгольские и позднее восточные "варвары"

восторжествовали вследствие того, что внутренняя усталость, разложение, гедонизм

и утрата способности к созиданию в экономической, а также военной областях

подорвали волю Китая, а впоследствии ускорили его крах. Внешние силы

воспользовались болезнью Китая: Британия — во время "опиумной" войны в 1839—1842

годах(*), Япония — веком позднее, что, в свою очередь, вызвало глубокое чувство

культурного унижения, которое определяло действия Китая на протяжении XX

столетия, унижения тем более сильного из-за противоречия между врожденным

чувством культурного превосходства и унизительной политической действительностью

постимперского Китая.

В значительной степени, как и в случае с Римом, имперский Китай сегодня можно

было бы классифицировать как региональную державу. Однако в эпоху своего

расцвета Китай не имел себе равных в мире в том смысле, что ни одна другая

страна не была бы в состоянии бросить вызов его имперскому статусу или хотя бы

оказать сопротивление его дальнейшей экспансии, если бы у Китая было такое

намерение. Китайская система была автономной и самоподдерживающейся, основанной

прежде всего на общей этнической принадлежности при относительно ограниченной

проекции центральной власти на этнически чуждые и географически периферийные

покоренные государства.

Многочисленная и доминирующая этническая сердцевина позволяла Китаю периодически

восстанавливать свою

------------

(*) Англо-китайская "опиумная" война происходила в 1840—1842 годах. — Прим. ред.

[27]

 

Приблизительные очертания территорий, находившихся под контролем Монгольской

империи, 1280 год

Карта IV

империю. В этом отношении Китай отличается от других империй, в которых

небольшим по численности, но руководствующимся гегемонистскими устремлениями

народам удавалось на время устанавливать и поддерживать свое господство над

гораздо более многочисленными этнически чуждыми народами. Однако если

доминирующее положение таких империй с немногочисленной этнической сердцевиной

подрывалось, о реставрации империи не могло быть и речи.

Для того чтобы найти в какой-то степени более близкую аналогию сегодняшнему

определению мировой державы, мы должны обратиться к примечательному явлению

Монгольской империи. Она возникла в результате ожесточенной борьбы с сильными и

хорошо организованными противниками. Среди потерпевших поражение были

королевства Польши и Венгрии, силы Святой Римской империи, несколько русских

княжеств, Багдадский халифат и, позднее, даже китайская династия Сунь.

[28]

Чингисхан и его преемники, нанеся поражение своим региональным противникам,

установили централизованный контроль над территорией, которую современные

специалисты в области геополитики определили как "сердце мира" или точку опоры

для мирового господства. Их евразийская континентальная империя простиралась от

берегов Китайского моря до Анатолии в Малой Азии и до Центральной Европы (см.

карту IV). И лишь в период расцвета сталинского китайско-советского блока

Монгольской империи на Евразийском континенте нашелся достойный соперник в том,

что касалось масштабов централизованного контроля над прилегающими территориями.

Римская, Китайская и Монгольская империи были региональными предшественниками

более поздних претендентов на мировое господство. В случае с Римом и Китаем, как

уже отмечалось, имперская структура достигла высокой степени развития как в

политическом, так и в экономическом отношении, в то время как получившее широкое

распространение признание культурного превосходства центра играло важную

цементирующую роль. Напротив, Монгольская империя сохраняла политический

контроль, в большей степени опираясь на военные завоевания, за которыми

следовала адаптация (и даже ассимиляция) к местным условиям.

Имперская власть Монголии в основном опиралась на военное господство.

Достигнутое благодаря применению блестящей и жестокой превосходящей военной

тактики, сочетавшейся с замечательными возможностями быстрой переброски сил и их

своевременным сосредоточением, монгольское господство не несло с собой

организованной экономической или финансовой системы, и власть монголов не

опиралась на чувство культурного превосходства. Монгольские правители были

слишком немногочисленны, чтобы представлять самовозрождающийся правящий класс,

и, в любом случае, отсутствие четко сформированного, укоренившегося в сознании

чувства культурного или хотя бы этнического превосходства лишало имперскую элиту

столь необходимой личной уверенности.

В действительности монгольские правители показали себя довольно восприимчивыми к

постепенной ассимиляции с часто более развитыми в культурном отношении народами,

которых они поработили. Так, один из внуков Чингисхана, который был императором

китайской части ве-

[29]

ликого ханства, стал ревностным распространителем конфуцианства; другой

превратился в благочестивого мусульманина, будучи султаном Персии; а третий с

точки зрения культуры стал персидским правителем Центральной Азии.

Именно этот фактор — ассимиляция правителей с теми, кто находился под их

правлением, вследствие отсутствия доминирующей политической культуры, а также

нерешенная проблема преемника великого Хана, основавшего империю, привели в

итоге к гибели империи. Монгольское государство стало слишком большим для

управления из единого центра, но попытка решения этой проблемы путем раздела

империи на несколько автономных частей привела к еще более быстрой ассимиляции и

ускорила распад империи. Просуществовав два столетия — с 1206 по 1405 год,

крупнейшая сухопутная мировая империя бесследно исчезла.

После этого Европа стала средоточием мировой власти и ареной основных битв за

власть над миром. В самом деле, примерно в течение трех столетий небольшая

северо-западная окраина Евразийского континента впервые достигла с помощью

преимущества на морях настоящего мирового господства и отстояла свои позиции на

всех континентах земли. Следует отметить, что западноевропейские имперские

гегемоны не были слишком многочисленными, особенно по сравнению с теми, кого они

себе подчинили. И все же к началу XX века за пределами Западного полушария

(которое двумя столетиями раньше также находилось под контролем Западной Европы

и которое было в основном населено европейскими эмигрантами и их потомками) лишь

Китай, Россия, Оттоманская империя и Эфиопия были свободны от господства

Западной Европы (см. карту V).

Тем не менее западноевропейское господство не было равноценно достижению

Западной Европой мировой власти. В реальности имели место мировое господство

европейской цивилизации и фрагментарная континентальная власть Европы. В отличие

от сухопутного завоевания "евразийского сердца" монголами или впоследствии

Российской империей, европейский заокеанский империализм был достигнут за счет

беспрерывных заокеанских географических открытий и расширения морской торговли.

Этот процесс, однако, также включал постоянную борьбу между ведущими

европейскими государствами не только за заокеанские доминионы, но и за

господство в самой Европе. Геополити-

[30]

 

Европейское мировое главенство, 1900 год

Карта V.

[31]

ческим следствием этого обстоятельства было то, что мировое господство Европы не

являлось результатом господства в Европе какой-либо одной европейской державы.

В целом до середины XVII века первостепенной европейской державой была Испания.

К концу XV столетия она стала крупной имперской державой с заокеанскими

владениями и претензиями на мировое господство. Объединяющей доктриной и

источником имперского миссионерского рвения была религия. И в самом деле,

потребовалось посредничество папы между Испанией и Португалией, ее морским

соперником, для утверждения формального раздела мира на испанскую и

португальскую колониальные сферы в Тордесильясском (1494 г.) и Сарагосском (1529

г.) договорах. Тем не менее, столкнувшись с Англией, Францией и Голландией,

Испания не смогла отстоять свое господство ни в самой Западной Европе, ни за

океаном.

Испания постепенно уступила свое преимущество Франции. До 1815 года Франция была

доминирующей европейской державой, хотя ее постоянно сдерживали европейские

соперники как на континенте, так и за океаном. Во времена правления Наполеона

Франция вплотную приблизилась к установлению своей реальной гегемонии над

Европой. Если бы ей это удалось, она также смогла бы получить статус

господствующей мировой державы. Однако ее поражение в борьбе с европейской

коалицией восстановило относительное равновесие сил на континенте.

В течение следующего столетия до первой мировой войны мировым морским

господством обладала Великобритания, в то время как Лондон стал главным

финансовым и торговым центром мира, а британский флот "властвовал на волнах".

Великобритания явно была всесильной за океаном, но, как и более ранние

европейские претенденты на мировое господство, Британская империя не могла в

одиночку доминировать в Европе. Вместо этого Британия полагалась на хитроумную

дипломатию равновесия сил и в конечном счете на англо-французское согласие для

того, чтобы помешать континентальному господству России или Германии.

Заокеанская Британская империя была первоначально создана благодаря сложной

комбинации из географических открытий, торговли и завоеваний. Однако в

значительной мере, подобно своим предшественникам Риму и Китаю или своим

французским и испанским соперникам, она черпала

[32]

стойкость в концепции культурного превосходства. Это превосходство было не

только вопросом высокомерия со стороны имперского правящего класса, но и точкой

зрения, которую разделяли многие подданные небританского происхождения. Как

сказал первый чернокожий президент ЮАР Нельсон Мандела, "я был воспитан в

британской школе, а в то время Британия была домом всего лучшего в мире. Я не

отвергаю влияния, которое Британия и британская история и культура оказали на

нас". Культурное превосходство, которое успешно отстояли и которое легко

признали, сыграло свою роль в уменьшении необходимости опоры на крупные воинские

формирования для сохранения власти имперского центра. К 1914 году лишь несколько

тысяч британских военнослужащих и гражданских служащих контролировали около 11

млн. квадратных миль и почти 400 млн. небританцев (см. карту VI).

Короче говоря, Рим обеспечивал свое господство в основном с помощью более

совершенной военной структуры и культурной притягательности. Китай в

значительной степени опирался на эффективный бюрократический аппарат, управляя

империей, построенной на общей этнической принадлежности, и укрепляя свой

контроль за счет сильно развитого чувства культурного превосходства. Монгольская

империя в качестве основы своего правления сочетала применение в ходе завоеваний

передовой военной тактики и склонность к ассимиляции. Британцы (так же как

испанцы, голландцы и французы) обеспечивали себе превосходство по мере того, как

их флаг следовал за развитием их торговли; их контроль также поддерживался более

совершенной военной структурой и культурным самоутверждением. Однако ни одна из

этих империй не была действительно мировой. Даже Великобритания не была

настоящей мировой державой. Она не контролировала Европу, а лишь поддерживала в

ней равновесие сил. Стабильная Европа имела решающее значение для международного

господства Британии, и самоуничтожение Европы неизбежно ознаменовало конец

главенствующей роли Британии.

Напротив, масштабы и влияние Соединенных Штатов Америки как мировой державы

сегодня уникальны. Они не только контролируют все мировые океаны и моря, но и

создали убедительные военные возможности для берегового контроля силами морского

десанта, что позволяет им осуществлять свою власть на суше с большими

политическими

[33]

 

Британское владычество, 1860-1914 г.г.

Карта VI

[34]

 

Американское мировое господство

Карта VII

[35]

последствиями. Их военные легионы надежно закрепились на западных и восточных

окраинах Евразии. Кроме того, они контролируют Персидский залив. Американские

вассалы и зависимые государства, отдельные из которых стремятся к установлению

еще более прочных официальных связей с Вашингтоном, распространились по всему

Евразийскому континенту (об этом свидетельствует карта VII).

Экономический динамизм Америки служит необходимым предварительным условием для

обеспечения главенствующей роли в мире. Первоначально, непосредственно после

второй мировой войны, экономика Америки была независимой от экономики всех

других стран и в одиночку обеспечивала более 50% мирового ВНП. Экономическое

возрождение Западной Европы и Японии, за которым последовало более широкое

явление экономического динамизма Азии, означало, что американская доля от

мирового ВНП в итоге должна была сократиться по сравнению с непропорционально

высоким уровнем послевоенного периода. Тем не менее к тому времени, когда

закончилась холодная война, доля Америки в мировом ВНП, а более конкретно — ее

доля в объеме мирового промышленного производства стабилизировалась примерно на

уровне 30%, что было нормой для большей части этого столетия, кроме

исключительных лет непосредственно после второй мировой войны.

Что более важно, Америка сохранила и даже расширила свое лидерство в

использовании новейших научных открытий в военных целях, создав таким образом

несравнимые в техническом отношении вооруженные силы с действительно глобальным

охватом, единственные в мире. Все это время Америка сохраняла свое значительное

преимущество в области информационных технологий, имеющих решающее значение для

развития экономики. Преимущество Америки в передовых секторах сегодняшней

экономики свидетельствует о том, что ее технологическое господство, по-видимому,

будет не так-то легко преодолеть в ближайшем будущем, особенно с учетом того,

что в имеющих решающее значение областях экономики американцы сохраняют и даже

увеличивают свое преимущество по производительности по сравнению со своими

западноевропейскими и японскими конкурентами.

Несомненно, Россия и Китай относятся к числу держав, болезненно воспринимающих

гегемонию Америки. В начале 1996 года, в ходе визита в Пекин президента России

[36]

Бориса Ельцина, они выступили с совместным заявлением на эту тему. Кроме того,

они располагают ядерными арсеналами, которые могут угрожать жизненно важным

интересам США. Однако жестокая правда заключается в том, что на данный момент и

в ближайшем будущем, хотя эти страны и могут развязать самоубийственную ядерную

войну, никто из них не способен в ней победить. Не располагая возможностями по

переброске войск на большие расстояния для навязывания своей политической воли и

сильно отставая в технологическом отношении от Америки, они не имеют средств для

того, чтобы постоянно оказывать (или в ближайшее время обеспечить себе такие

средства) политическое влияние во всем мире.

Короче говоря, Америка занимает доминирующие позиции в четырех имеющих решающее

значение областях мировой власти: в военной области она располагает не имеющими

себе равных глобальными возможностями развертывания; в области экономики

остается основной движущей силой мирового развития, даже несмотря на конкуренцию

в отдельных областях со стороны Японии и Германии (ни одной из этих стран не

свойственны другие отличительные черты мирового могущества); в технологическом

отношении она сохраняет абсолютное лидерство в передовых областях науки и

техники; в области культуры, несмотря на ее некоторую примитивность, Америка

пользуется не имеющей себе равных притягательностью, особенно среди молодежи

всего мира, — все это обеспечивает Соединенным Штатам политическое влияние,

близкого которому не имеет ни одно государство мира. Именно сочетание всех этих

четырех факторов делает Америку единственной мировой сверхдержавой в полном

смысле этого слова.

АМЕРИКАНСКАЯ ГЛОБАЛЬНАЯ СИСТЕМА

Хотя американское превосходство в международном масштабе неизбежно вызывает

представление о сходстве с прежними имперскими системами, расхождения все же

более существенны. Они выходят за пределы вопроса о территориальных границах.

Американская мощь проявляется через глобальную систему явно американского

покроя, отражающую внутренний американский опыт. Центральное место в этом

внутреннем опыте занимает плюралистический харак-

[37]

тер как американского общества, так и его политической системы.

Прежние империи были созданы аристократическими политическими элитами и в

большинстве случаев управлялись по сути авторитарными или абсолютистскими

режимами. Основная часть населения имперских государств была либо политически

индифферентна, либо, как совсем недавно, заражена имперскими эмоциями и

символами. Стремление к национальной славе, "бремя белого человека",

"цивилизаторская миссия", не говоря уж о возможностях персонального обогащения,

— все это служило для мобилизации поддержки имперских авантюр и сохранения

иерархических имперских пирамид власти.

Отношение американской общественности к внешней демонстрации американской силы

было в значительной мере двойственным. Общественность поддерживала участие

Америки во второй мировой войне в основном по причине шока, вызванного

нападением Японии на Пёрл-Харбор. Участие Соединенных Штатов в холодной войне

первоначально, до блокады Берлина и последующей войны в Корее, поддерживалось

очень вяло. После окончания холодной войны статус Соединенных Штатов как

единственной глобальной силы не вызвал широкого торжества общественности, а

скорее выявил тенденцию к более ограниченному толкованию американских задач за

рубежом. Опросы общественного мнения, проведенные в 1995 и 1996 годах,

свидетельствовали о том, что в целом общественность предпочитает скорее

"разделить" глобальную власть с другими, чем использовать ее монопольно.

В силу этих внутренних факторов американская глобальная система уделяет гораздо

больше особого внимания методам кооптации (как в случае с поверженными

противниками — Германией, Японией и затем даже Россией), чем это делали прежние

имперские системы. Она, вероятно, широко полагается на косвенное использование

влияния на зависимые иностранные элиты, одновременно извлекая значительную

выгоду из притягательности своих демократических принципов и институтов. Все

вышеупомянутое подкрепляется широким, но неосязаемым влиянием американского

господства в области глобальных коммуникаций, народных развлечений и массовой

культуры, а также потенциально весьма ощутимым влиянием американского

технологического превосходства и глобального военного присутствия.

[38]

Культурное превосходство является недооцененным аспектом американской глобальной

мощи. Что бы ни думали некоторые о своих эстетических ценностях, американская

массовая культура излучает магнитное притяжение, особенно для молодежи во всем

мире. Ее привлекательность, вероятно, берет свое начало в жизнелюбивом качестве

жизни, которое она проповедует, но ее притягательность во всем мире неоспорима.

Американские телевизионные программы и фильмы занимают почти три четверти

мирового рынка. Американская популярная музыка также занимает господствующее

положение, и увлечениям американцев, привычкам в еде и даже одежде все больше

подражают во всем мире. Язык Internet — английский, и подавляющая часть

глобальной компьютерной "болтовни" — также из Америки и влияет на содержание

глобальных разговоров. Наконец, Америка превратилась в Мекку для тех, кто

стремится получить современное образование; приблизительно полмиллиона

иностранных студентов стекаются в Соединенные Штаты, причем многие из самых

способных так и не возвращаются домой. Выпускников американских университетов

можно найти почти в каждом правительстве на каждом континенте.

Стиль многих зарубежных демократических политиков все больше походит на

американский. Не только Джон Ф. Кеннеди нашел страстных почитателей за рубежом,

но даже совсем недавние (и менее прославленные) американские политические лидеры

стали объектами тщательного изучения и политического подражания. Политики таких

различных культур, как японская и английская (например, японский премьер-министр

середины 90-х годов Р. Хасимото и британский премьер-министр Тони Блэр — и

отметьте: "Тони" — подражали "Джимми" Картеру, "Биллу" Клинтону или "Бобу"

Доулу), находили весьма уместным копировать домашнюю манеру, популистское

чувство локтя и тактику отношений с общественностью Билла Клинтона.

Демократические идеалы, связанные с американскими политическими традициями, еще

больше укрепляют то, что некоторые воспринимают как американский "культурный

империализм". В век самого широкого распространения демократических форм

правления американский политический опыт все больше служит стандартом для

подражания. Распространяющийся во всем мире акцент на центральное положение

написанной конституции и на главен-

[39]

ство закона над политической беспринципностью, неважно, насколько преуменьшенное

на практике, использует силу американского конституционного образа правления. В

последнее время на признание бывшими коммунистическими странами главенства

гражданских над военными (особенно как предварительное условие для членства в

НАТО) также оказывала сильное влияние американская система отношений между

гражданскими и военными.

Популярность и влияние демократической американской политической системы также

сопровождаются ростом привлекательности американской предпринимательской

экономической модели, которая уделяет особое внимание мировой свободной торговле

и беспрепятственной конкуренции. По мере того как западное государство всеобщего

благосостояния, включая его германский акцент на "право участия в решении

вопросов" между предпринимателями и профсоюзами, начинает терять свой

экономический динамизм, все больше европейцев высказывают мнение о том, что

необходимо последовать примеру более конкурентоспособной и даже жестокой

американской экономической культуры, если не хотят, чтобы Европа откатилась еще

больше назад. Даже в Японии больший индивидуализм в экономическом поведении

признается как необходимое сопутствующее обстоятельство экономического успеха.

Американский акцент на политическую демократию и экономическое развитие, таким

образом, сочетает простое идеологическое откровение, применимое во многих

случаях: стремление к личному успеху укрепляет свободу, создавая богатство.

Конечная смесь идеализма и эгоизма является сильной комбинацией. Индивидуальное

самовыражение, как говорят, это Богом данное право, которое одновременно может

принести пользу остальным, подавая пример и создавая богатство. Это доктрина,

которая притягивает энергетикой, амбициями и высокой конкурентоспособностью.

Поскольку подражание американскому пути развития постепенно пронизывает весь

мир, это создает более благоприятные условия для установления косвенной и на вид

консенсуальной американской гегемонии. Как и в случае с внутренней американской

системой, эта гегемония влечет за собой комплексную структуру взаимозависимых

институтов и процедур, предназначенных для выработки консенсуса и незаметной

асимметрии в сфере власти и влияния.

[40]

Американское глобальное превосходство, таким образом, подкрепляется сложной

системой союзов и коалиций, которая буквально опутывает весь мир.

Организация Североатлантического договора (НАТО) связывает наиболее развитые и

влиятельные государства Европы с Америкой, превращая Соединенные Штаты в главное

действующее лицо даже во внутриевропейских делах. Двусторонние политические и

военные связи с Японией привязывают самую мощную азиатскую экономику к

Соединенным Штатам, причем Япония остается (по крайней мере, в настоящее время)

в сущности американским протекторатом. Америка принимает также участие в

деятельности таких зарождающихся транстихоокеанских многосторонних организаций,

как Азиатско-Тихоокеанский форум экономического сотрудничества (АРЕС), становясь

главным действующим лицом в делах региона. Западное полушарие в основном

защищено от внешнего влияния, позволяя Америке играть главную роль в

существующих многосторонних организациях полушария. Специальные меры

безопасности в Персидском заливе, особенно после краткой карательной операции

против Ирака в 1991 году, превратили этот экономически важный регион в

американскую военную заповедную зону. Даже на бывших советских просторах нашли

распространение различные поддерживаемые материально американцами схемы более

тесного сотрудничества с НАТО, такие как программа "Партнерство во имя мира".

Кроме того, следует считать частью американской системы глобальную сеть

специализированных организаций, особенно "международные" финансовые институты.

Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк, можно сказать, представляют

глобальные интересы, и их клиентами можно назвать весь мир. В действительности,

однако, в них доминируют американцы, и в их создании прослеживаются американские

инициативы, в частности на конференции в Бреттон-Вудсе в 1944 году.

В отличие от прежних империй, эта обширная и сложная глобальная система не

является иерархической пирамидой. Напротив, Америка стоит в центре

взаимозависимой вселенной, такой, в которой власть осуществляется через

постоянное маневрирование, диалог, диффузию и стремление к формальному

консенсусу, хотя эта власть происходит в конце концов из единого источника, а

именно: Вашингтон,

[41]

округ Колумбия. И именно здесь должны вестись политические игры в сфере власти,

причем по внутренним правилам Америки. Возможно, наивысшим комплиментом, которым

мир удостаивает центральное положение демократического процесса в американской

глобальной гегемонии, является степень участия самих зарубежных стран во

внутриамериканских политических сделках. Насколько это возможно, правительства

зарубежных стран стремятся привлечь к сотрудничеству тех американцев, с которыми

у них имеются общие этнические или религиозные корни. Большинство иностранных

правительств также нанимают американских лоббистов, чтобы продвинуть свои

вопросы, особенно в конгрессе, в дополнение к приблизительно тысяче иностранных

"групп интересов", зарегистрированных и действующих в американской столице.

Американские этнические общины также стремятся оказывать влияние на американскую

внешнюю политику, причем еврейское, греческое и армянское лобби выступают как

наиболее эффективно организованные.

Американское превосходство, таким образом, породило новый международный порядок,

который не только копирует, но и воспроизводит за рубежом многие черты

американской системы. Ее основные моменты включают:

• систему коллективной безопасности, в том числе объединенное командование и

вооруженные силы, например НАТО, Американо-японский договор о безопасности и

т.д.;

• региональное экономическое сотрудничество, например АРЕС, NAPTA

(Североамериканское соглашение о свободной торговле), и специализированные

глобальные организации сотрудничества, например Всемирный банк, МВФ, ВТО

(Всемирная организация труда);

• процедуры, которые уделяют особое внимание совместному принятию решений, даже

при доминировании Соединенных Штатов;

• предпочтение демократическому членству в ключевых союзах;

• рудиментарную глобальную конституционную и юридическую структуру (от

Международного Суда до специального трибунала по рассмотрению военных

преступлений в Боснии).

[42]

Большая часть этой системы возникла в период холодной войны как часть усилий

Соединенных Штатов, направленных на сдерживание своего глобального соперника —

Советского Союза. Таким образом, она уже была готова к глобальному применению,

как только этот соперник дрогнул и Америка стала первой и единственной

глобальной державой. Ее суть хорошо изложена политологом Дж. Джоном Айкенберри:

"Она была гегемонистской в том смысле, что была сконцентрирована вокруг

Соединенных Штатов и отражала политические механизмы и организационные принципы

американского образца. Это был либеральный порядок в том, что он был законен и

характеризовался обоюдным взаимодействием. Европейцы (можно добавить, и японцы)

смогли перестроить и объединить свои общества и экономики таким образом, чтобы

они соответствовали американской гегемонии, но также и оставили место для

эксперимента со своими собственными автономными и полунезависимыми политическими

системами... Эволюция этой комплексной системы служила для "одомашнивания"

отношений среди ведущих западных стран. Время от времени между этими странами

возникали напряженные конфликты, но суть в том, что конфликт вмещался в рамки

незыблемого, стабильного и все более красноречивого политического порядка...

Угрозы войны больше не существует"(2).

В настоящее время эта беспрецедентная американская глобальная гегемония не имеет

соперников. Но останется ли она неизменной в ближайшие годы?

--------------

(2) John Ikenberry. Creating Liberal Order. The Origins and Persistence of the

Postwar Western Settlement. — Philadelphia: University of Pennsylvania. — 1995.

[43]

 

 

ГЛАВА 2

ЕВРАЗИЙСКАЯ ШАХМАТНАЯ ДОСКА

Главный геополитический приз для Америки — Евразия. Половину тысячелетия

преобладающее влияние в мировых делах имели евразийские государства и народы,

которые боролись друг с другом за региональное господство и пытались добиться

глобальной власти. Сегодня в Евразии руководящую роль играет неевразийское

государство и глобальное первенство Америки непосредственно зависит от того,

насколько долго и эффективно будет сохраняться ее превосходство на Евразийском

континенте.

Очевидно, что это условие временное. Но его продолжительность и то, что за ним

последует, имеют особое значение не только для благополучия Америки, но и в

общем плане для мира во всем мире. Внезапное возникновение первой и единственной

глобальной державы создало ситуацию, при которой одинаково быстрое достижение

своего превосходства — либо из-за ухода Америки из мира, либо из-за внезапного

появления успешного соперника — создало бы общую международную нестабильность. В

действительности это вызвало бы глобальную анархию. Гарвардский политолог

Сэмюэль П. Хантингтон прав в своем смелом утверждении:

"В мире, где не будет главенства Соединенных Штатов, будет больше насилия и

беспорядка и меньше демократии и экономического роста, чем в мире, где

Соединенные Штаты продолжают больше влиять на решение глобальных вопросов, чем

какая-либо другая страна.

[44]

Постоянное международное главенство Соединенных Штатов является самым важным для

благосостояния и безопасности американцев и для будущего свободы, демократии,

открытых экономик и международного порядка на земле"(1).

В связи с этим критически важным является то, как Америка "управляет" Евразией.

Евразия является крупнейшим континентом на земном шаре и занимает осевое

положение в геополитическом отношении. Государство, которое господствует в

Евразии, контролировало бы два из трех наиболее развитых и экономически

продуктивных мировых регионов. Один взгляд на карту позволяет предположить, что

контроль над Евразией почти автоматически повлечет за собой подчинение Африки,

превратив Западное полушарие и Океанию в геополитическую периферию центрального

континента мира (см. карту VIII). Около 75% мирового населения живет в Евразии,

и большая часть мирового физического богатства также находится там как в ее

предприятиях, так и под землей. На долю Евразии приходится около 60% мирового

ВНП и около трех четвертей известных мировых энергетических запасов (см. таблицы

на стр. 46 и 47).

В Евразии также находятся самые политически активные и динамичные государства

мира. После Соединенных Штатов следующие шесть крупнейших экономик и шесть

стран, имеющих самые большие затраты на вооружения, находятся в Евразии. Все,

кроме одной, легальные ядерные державы и все, кроме одной, нелегальные находятся

в Евразии. Два претендента на региональную гегемонию и глобальное влияние,

имеющие самую высокую численность населения, находятся в Евразии. Все

потенциальные политические и/или экономические вызовы американскому преобладанию

исходят из Евразии. В совокупности евразийское могущество значительно

перекрывает американское. К счастью для Америки, Евразия слишком велика, чтобы

быть единой в политическом отношении (см. карту IX).

Евразия, таким образом, представляет собой шахматную доску, на которой

продолжается борьба за глобальное господство. Хотя геостратегию — стратегическое

управление геополитическими интересами — можно сравнить с шахма-

------------

(1) Samuel P. Hantington. Who International Primacy Matters // International

Security. — Spring 1993. — P. 83.

[45]

 

Центральный в геополитическом отношении континент мира и его жизненно важные

периферии

Карта VIII

[46]

 

Рисунок.

 

Континенты: площадь (в млв. кв. м)

Континенты: население (в млн. человек)

тами, на евразийской шахматной доске, имеющей несколько овальную форму, играют

не два, а несколько игроков, каждый из которых обладает различной степенью

власти. Ведущие игроки находятся в западной, восточной, центральной и южной

частях шахматной доски. Как в западной, так и в восточной части шахматной доски

имеются густона-

[47]

 

Европейская шахматная доска

Карта IX

селенные регионы, образующие на относительно перенаселенном пространстве

несколько могущественных государств. Что касается небольшой западной периферии

Евразии, то американская мощь развернута непосредственно на ней. Дальневосточный

материк — местонахождение становящегося все более могущественным и независимым

игрока, контролирующего огромное население, хотя территория его энергичного

соперника — заточенного на нескольких близлежащих островах — и половина

небольшого дальневосточного полуострова открывают дорогу для проникновения

американского господства.

 

Рисунок.

Континенты: ВНП (в млрд. долл.)

[48]

Пространство между западной и восточной оконечностями имеет небольшую плотность

населения, является в настоящее время политически неустойчивым и организационно

расчлененным обширным средним пространством, которое прежде занимал

могущественный соперник американского главенства — соперник, который когда-то

преследовал цель вытолкнуть Америку из Евразии. На юге этого большого

центральноевразийского плато лежит политически анархический, но богатый

энергетическими ресурсами регион, потенциально представляющий большую важность

как для западных, так и для восточных государств, имеющий в своей южной части

густонаселенную страну, претендующую на региональную гегемонию.

На этой огромной, причудливых очертаний евразийской шахматной доске,

простирающейся от Лиссабона до Владивостока, располагаются фигуры для "игры".

Если среднюю часть можно включить в расширяющуюся орбиту Запада (где доминирует

Америка), если в южном регионе не возобладает господство одного игрока и если

Восток не объединится таким образом, что вынудит Америку покинуть свои заморские

базы, то тогда, можно сказать, Америка одержит победу. Но если средняя часть

даст отпор Западу, станет активным единым целым и либо возьмет контроль над

Югом, либо образует союз с участием крупной восточной державы, то американское

главенство в Евразии резко сузится. То же самое произойдет, если два крупных

восточных игрока каким-то образом объединятся. Наконец, если западные партнеры

сгонят Америку с ее насеста на западной периферии, это будет автоматически

означать конец участия Америки в игре на евразийской шахматной доске, даже если

это, вероятно, будет также означать в конечном счете подчинение западной

оконечности ожившему игроку, занимающему среднюю часть.

Масштабы американской глобальной гегемонии, по общему признанию, велики, но

неглубоки, сдерживаются как внутренними, так и внешними ограничениями.

Американская гегемония подразумевает оказание решающего влияния, но, в отличие

от империй прошлого, не осуществление непосредственного управления. Именно

размеры и многообразие Евразии, а также могущество некоторых из ее государств

ограничивают глубину американского влияния и масштабы контроля над ходом

событий. Этот мегаконтинент просто слишком велик, слишком густо населен, разно-

[49]

образен в культурном отношении и включает слишком много исторически амбициозных

и политически энергичных государств, чтобы подчиниться даже самой успешной в

экономическом и выдающейся в политическом отношении мировой державе. Это

обусловливает большое значение геостратегического мастерства, тщательно

избранного и очень взвешенного размещения американских ресурсов на огромной

евразийской шахматной доске.

Фактом является также то, что Америка слишком демократична дома, чтобы быть

диктатором за границей. Это ограничивает применение американской мощи, особенно

ее возможность военного устрашения. Никогда прежде популистская демократия не

достигала международного господства. Но стремление к могуществу не является

целью, которая направляет народный энтузиазм, за исключением тех ситуаций, когда

возникает неожиданная угроза или вызов общественному ощущению внутреннего

благосостояния. Экономическое самоотречение (т.е. военные расходы) и

человеческое самопожертвование (жертвы даже среди профессиональных

военнослужащих), требующиеся в ходе борьбы, несовместимы с демократическими

инстинктами. Демократия враждебна имперской мобилизации.

Более того, большинство американцев в целом не получают никакого особого

удовлетворения от нового статуса их страны как единственной мировой

сверхдержавы. Политический "триумфализм", связанный с победой Америки в холодной

войне, встретил, в общем, холодный прием и стал объектом некоторого рода

насмешек со стороны части наиболее либерально настроенных комментаторов.

Пожалуй, два довольно различных взгляда на последствия для Америки ее

исторической победы в соревновании с бывшим Советским Союзом являются наиболее

привлекательными с политической точки зрения: с одной стороны, существует

мнение, что окончание холодной войны оправдывает значительное снижение

американской активности в мире, независимо от последствий для репутации Америки

на земном шаре; с другой — существует точка зрения, что пришло время для

подлинно интернациональной многосторонней деятельности, ради которой Америка

должна даже уступить часть своего суверенитета. Обе идейные школы имеют своих

убежденных сторонников.

Дилеммы, стоящие перед американским руководством, осложняются изменениями в

характере самой мировой си-

[50]

туации: прямое применение силы становится теперь не таким легким делом, как в

прошлом. Ядерные вооружения существенно ослабили полезность войны как

инструмента политики или даже угрозы. Растущая экономическая взаимозависимость

государств делает политическое использование экономического шантажа менее

успешным. Таким образом, маневрирование, дипломатия, создание коалиций,

кооптация и очень взвешенное применение политических козырей стали основными

составными частями успешного осуществления геостратегической власти на

евразийской шахматной доске.

ГЕОПОЛИТИКА И ГЕОСТРАТЕГИЯ

Использование американского глобального главенства должно тонко реагировать на

тот факт, что в международных отношениях политическая география остается

принципиально важным соображением. Говорят, Наполеон как-то заявил, что знание

своей географии есть знание своей внешней политики. Однако наше понимание

значения политической географии должно адаптироваться к новым реалиям власти.

Для большей части истории международных отношений фокусом политических

конфликтов являлся территориальный контроль. Причиной большинства кровопролитных

войн с момента возникновения национализма было либо удовлетворение своих

национальных устремлений, направленных на получение больших территорий, либо

чувство национальной утраты в связи с потерей "священной" земли. И не будет

преувеличением сказать, что территориальный императив был основным импульсом,

управляющим поведением государства-нации. Империи также строились путем

тщательно продуманного захвата и удержания жизненно важных географических

достояний, таких как Гибралтар, Суэцкий канал или Сингапур, которые служили в

качестве ключевых заслонок или замков в системе имперского контроля.

Наиболее экстремальное проявление связи между национализмом и территориальным

владением было продемонстрировано нацистской Германией и императорской Японией.

Попытка построить "тысячелетний рейх" выходила далеко за рамки задачи по

воссоединению всех немецкого-

[51]

ворящих народов под одной политической крышей и фокусировалась также на желании

контролировать житницы Украины, равно как и другие славянские земли, чье

население должно было предоставлять дешевый рабский труд имперским владениям.

Японцы также страдали навязчивой идеей, заключавшейся в том, что прямое

территориальное владение Маньчжурией, а позднее важной нефтедобывающей

Голландской Ост-Индией было существенно важно для удовлетворения японских

устремлений к национальной мощи и глобальному статусу. В аналогичном русле

веками толкование российского национального величия отождествлялось с

приобретением территорий, и даже в конце XX века российское настойчивое

требование сохранить контроль над таким нерусским народом, как чеченцы, которые

живут вокруг жизненно важного нефтепровода, оправдывалось заявлениями о том, что

такой контроль принципиально важен для статуса России как великой державы.

Государства-нации продолжают оставаться основными звеньями мировой системы. Хотя

упадок великодержавного национализма и угасание идеологического компонента

снизили эмоциональное содержание глобальной политики, в то время как ядерное

оружие привнесло серьезные сдерживающие моменты в плане использования силы,

конкуренция, основанная на владении территорией, все еще доминирует в

международных отношениях, даже если ее формы в настоящее время и имеют тенденцию

к приобретению более цивилизованного вида. В этой конкуренции географическое

положение все еще остается отправной точкой для определения внешнеполитических

приоритетов государства-нации, а размеры национальной территории по-прежнему

сохраняют за собой значение важнейшего критерия статуса и силы.

Однако для большинства государств-наций вопрос территориальных владений позднее

стал терять свою значимость. В той мере, в какой территориальные споры остаются

важным моментом в формировании внешней политики некоторых государств, они скорее

являются не стремлением к укреплению национального статуса путем увеличения

территорий, а вопросом обиды в связи с отказом в самоопределении этническим

братьям, которые, как они утверждают, лишены права присоединиться к

"родине-матери", или проблемой недовольства в связи с так называемым дурным

обращением соседа с этническими меньшинствами.

[52]

Правящие национальные элиты все ближе подходят к признанию того, что не

территориальный, а другие факторы представляются более принципиальными в

определении национального статуса государства или степени международного влияния

этого государства. Экономическая доблесть и ее воплощение в технологических

инновациях также могут быть ключевым критерием силы. Первейшим примером тому

служит Япония. Тем не менее все еще существует тенденция, при которой

географическое положение определяет непосредственные приоритеты государства: чем

больше его военная, экономическая и политическая мощь, тем больше радиус, помимо

непосредственных его соседей, жизненных геополитических интересов, влияния и

вовлеченности этого государства.

До недавнего времени ведущие аналитики в области геополитики дебатировали о том,

имеет ли власть на суше большее значение, чем мощь на море, и какой конкретно

регион Евразии представляет собой жизненно важное значение в плане контроля над

всем континентом. Харольд МакКиндер, один из наиболее выдающихся геополитиков, в

начале этого века стал инициатором дискуссии, после которой появилась его

концепция евразийской "опорной территории" (которая, как утверждалось, должна

была включать всю Сибирь и большую часть Средней Азии), а позднее — концепция

"сердца" Центральной и Восточной Европы как жизненно важного плацдарма для

обретения доминирования над континентом. Он популяризировал свою концепцию

"сердцевины земли" знаменитым афоризмом:

Тот, кто правит Восточной Европой, владеет Сердцем земли;

Тот, кто правит Сердцем земли, владеет Мировым Островом

(Евразией);

Тот, кто правит Мировым Островом, владеет миром.

Некоторые ведущие германские политические географы прибегли к геополитике, чтобы

обосновать "Drang nach Osten" (стремление на Восток) своей страны, в частности

адаптацию концепции МакКиндера Карлом Хаусхофером применительно к германским

стратегическим потребностям. Более вульгаризированный отголосок этой концепции

можно уловить в подчеркивании Адольфом Гитлером по-

[53]

требности немецкого народа в "Lebensraum" (жизненном пространстве). Некоторые

европейские мыслители первой половины этого века предвидели сдвиг

геополитического баланса в восточном направлении, при этом регион Тихого океана,

в частности Америка и Япония, должен был превратиться в преемника Европы,

вступившей в пору упадка. Чтобы предупредить подобный сдвиг, французский

политический географ Поль Деманжон, как и прочие французские геополитики, еще

перед второй мировой войной выступал за более тесное единство европейских

государств.

Сегодня геополитический вопрос более не сводится к тому, какая географическая

часть Евразии является отправной точкой для господства над континентом, или к

тому, что важнее: власть на суше или на море. Геополитика продвинулась от

регионального мышления к глобальному, при этом превосходство над всем

Евразийским континентом служит центральной основой для глобального главенства. В

настоящее время Соединенные Штаты, неевропейская держава, главенствуют в

международном масштабе, при этом их власть непосредственно распространена на три

периферических региона Евразийского континента, с позиции которых они и

осуществляют свое мощное влияние на государства, занимающие его внутренние

районы. Но именно на самом важном театре военных действий земного шара — в

Евразии — в какой-то момент может зародиться потенциальное соперничество с

Америкой. Таким образом, концентрация внимания на ключевых действующих лицах и

правильная оценка театра действий должны явиться отправной точкой для

формулирования геостратегии Соединенных Штатов в аспекте перспективного

руководства геополитическими интересами США в Евразии.

А поэтому требуются два основных шага:

• первый: выявить динамичные с геостратегической точки зрения евразийские

государства, которые обладают силой, способной вызвать потенциально важный сдвиг

в международном распределении сил и разгадать центральные внешнеполитические

цели их политических элит, а также возможные последствия их стремления добиться

реализации поставленных целей; точно указать принципиально важные с

географической точки зрения евразийские государства, чье расположение и/или

существование имеют эффект катализатора либо для более

[54]

активных геостратегических действующих лиц, либо для формирования

соответствующих условии в регионе;

• второй: сформулировать конкретную политику США для того, чтобы компенсировать,

подключить и/или контролировать вышесказанное в целях сохранения и продвижения

жизненных интересов США, а также составить концепцию более всеобъемлющей

геостратегии, которая устанавливает взаимосвязь между конкретными политическими

курсами США в глобальных масштабах.

Короче говоря, для Соединенных Штатов евразийская геостратегия включает

целенаправленное руководство динамичными с геостратегической точки зрения

государствами и осторожное обращение с государствами-катализаторами в

геополитическом плане, соблюдая два равноценных интереса Америки: в ближайшей

перспективе — сохранение своей исключительной глобальной власти, а в далекой

перспективе — ее трансформацию во все более институционализирующееся глобальное

сотрудничество. Употребляя терминологию более жестоких времен древних империй,

три великие обязанности имперской геостратегии заключаются в предотвращении

сговора между вассалами и сохранении их зависимости от общей безопасности,

сохранении покорности подчиненных и обеспечении их защиты и недопущении

объединения варваров.

ГЕОСТРАТЕГИЧЕСКИЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ЦЕНТРЫ

Активными геостратегическими действующими лицами являются государства, которые

обладают способностью и национальной волей осуществлять власть или оказывать

влияние за пределами собственных границ, с тем чтобы изменить — до степени,

когда это отражается на интересах Америки, — существующее геополитическое

положение. Они имеют потенциал и/или склонность к непостоянству с

геополитической точки зрения. По какой бы то ни было причине — стремления к

национальному величию, идеологической реализованности, религиозному мессианству

или экономическому возвышению — некоторые государства действительно стремятся

заполучить региональное господство или позиции в масштабах всего мира. Ими

движут глу-

[55]

боко укоренившиеся, сложные мотивации, которые лучше всего объясняются фразой

Роберта Браунинга: "... возможность человека дотянуться до чего-либо должна

превосходить его возможность это что-то схватить, иначе для чего же существуют

небеса?" Таким образом, они тщательнейшим образом критически оценивают

американскую мощь, определяют пределы, в рамках которых их интересы совпадают

или за которыми вступают в противоречие с американскими, и после этого формируют

свои собственные более ограниченные евразийские задачи, иногда согласующиеся, а

иногда и противоречащие американской политике. Соединенные Штаты должны уделять

особое внимание евразийским государствам, движимым такими мотивами.

Геополитические центры — это государства, чье значение вытекает не из их силы и

мотивации, а скорее из их важного местоположения и последствий их потенциальной

уязвимости для действий со стороны геостратегических действующих лиц. Чаще всего

геополитические центры обусловливаются своим географическим положением, которое

в ряде случаев придает им особую роль в плане либо контроля доступа к важным

районам, либо возможности отказа важным геополитическим действующим лицам в

получении ресурсов. В других случаях геополитический центр может действовать как

щит для государства или даже региона, имеющего жизненно важное значение на

геополитической арене. Иногда само существование геополитического центра, можно

сказать, имеет очень серьезные политические и культурные последствия для более

активных соседствующих геостратегических действующих лиц. Идентификация ключевых

евразийских геополитических центров периода после холодной войны, а также их

защита являются, таким образом, принципиальным аспектом глобальной геостратегии

Америки.

С самого начала следует также отметить, что, хотя все геостратегические

действующие лица чаще являются важными и мощными странами, далеко не все важные

и мощные страны автоматически становятся геостратегическими действующими лицами.

Так, в то время как идентификация геостратегических действующих лиц

представляется относительно легкой, отсутствие в таком перечне некоторых

очевидно важных стран может потребовать обоснования.

В текущих условиях в масштабе всего мира по крайней мере пять ключевых

геостратегических действующих лиц и

[56]

пять геополитических центров (при этом два последних, возможно, также частично

квалифицируются как действующие лица) могут идентифицироваться на новой

евразийской политической карте. Франция, Германия, Россия, Китай и Индия

являются крупными и активными фигурами, в то время как Великобритания, Япония и

Индонезия (по общему признанию, очень важные страны) не подпадают под эту

квалификацию. Украина, Азербайджан, Южная Корея, Турция и Иран играют роль

принципиально важных геополитических центров, хотя и Турция, и Иран являются в

какой-то мере — в пределах своих более лимитированных возможностей — также

геостратегически активными странами. О каждой из них будет сказано подробнее в

последующих главах.

На данной стадии достаточно сказать, что на западной оконечности Евразии

ключевыми и динамичными геостратегическими действующими лицами являются Франция

и Германия. Для них обеих мотивацией является образ объединенной Европы, хотя

они расходятся во мнениях относительно того, насколько и каким образом такая

Европа должна оставаться увязанной с Америкой. Но обе хотят сложить в Европе

нечто амбициозно новое, изменив таким образом статус-кво. Франция, в частности,

имеет свою собственную геостратегическую концепцию Европы, такую, которая в

некоторых существенных моментах отличается от концепции Соединенных Штатов, и

она склонна участвовать в тактических маневрах, направленных на то, чтобы

заставить Россию проявить себя с невыгодной стороны перед Америкой, а

Великобританию — перед Германией, даже полагаясь при этом на франко-германский

альянс, чтобы компенсировать свою собственную относительную слабость.

Более того, и Франция, и Германия достаточно сильны и напористы, чтобы оказывать

влияние в масштабах более широкого радиуса действия. Франция не только стремится

к центральной политической роли в объединяющейся Европе, но и рассматривает себя

как ядро средиземноморско-североафриканской группы стран, имеющей единые

интересы. Германия все более и более осознает свой особый статус как наиболее

значимое государство Европы — экономический "тягач" региона и формирующийся

лидер Европейского Союза (ЕС). Германия чувствует, что несет особую

ответственность за вновь эмансипированную Центральную Европу, что в какой-то

мере туманно напоминает

[57]

о прежних представлениях о ведомой Германией Центральной Европе. Кроме того, и

Франция, и Германия считают, что на них возложена обязанность представлять

интересы Европы при ведении дел с Россией, а Германия в связи с географическим

положением, по крайней мере теоретически, даже придерживается великой концепции

особых двусторонних договоренностей с Россией.

Великобритания по контрасту не является геостратегической фигурой. Она

придерживается меньшего количества значимых концепций, не тешит себя амбициозным

видением будущего Европы, и ее относительный упадок также снизил ее возможности

играть традиционную роль государства, удерживающего баланс сил в Европе.

Двойственность в отношении вопроса об объединении Европы, а также преданность

угасающим особым взаимоотношениям с Америкой превратили Великобританию в никому

не интересное государство в плане серьезных вариантов выбора будущего Европы.

Лондон в значительной степени сам исключил себя из европейской игры.

Бывший высокопоставленный британский деятель в Европейской комиссии сэр Рой

Денман в своих мемуарах вспоминает, что еще на конференции в Мессине в 1955

году, где в предварительном порядке рассматривался вопрос о создании

Европейского Союза, официальный представитель Великобритании категорически

заявил собравшимся архитекторам Европы:

"Будущий договор, который вы обсуждаете, не имеет шанса получить общее

одобрение; если согласование по нему будет достигнуто, то у него не окажется

шанса быть реализованным. А если он будет реализован, то окажется совершенно

неприемлемым для Великобритании... До свидания, господа! Успеха"(2).

Более 40 лет спустя вышеупомянутая фраза в значительной степени остается

определением принципиального отношения Великобритании к созданию истинно

объединенной Европы. Нежелание Великобритании участвовать в Экономическом и

Монетарном союзе, который начнет, как намечено, функционировать с января 1999

года, отражает нерасположенность этой страны идентифицировать свою

---------

(2) Roy Denman. Missed Chances. — London: Cassel, 1996.

[58]

судьбу с Европой. Суть этого отношения была блестяще суммирована в начале 90-х

годов:

• Великобритания отвергает цель политического объединения;

• Великобритания отдает предпочтение модели экономической интеграции на основе

свободной торговли;

• Великобритания предпочитает координацию внешней политики, безопасности и

обороны вне структурных рамок ЕС (Европейского сообщества);

• Великобритания редко полностью использует свой авторитет в ЕС(3).

Великобритания, будьте уверены, все еще сохраняет свое значение для Америки. Она

продолжает оказывать определенное глобальное влияние через Сообщество, но уже не

является неугомонной крупной державой, равно как и ее действия не мотивируются

амбициозными мечтами. Она является основным сторонником Америки, очень лояльным

союзником, жизненно важной военной базой и тесным партнером в принципиально

важной разведывательной деятельности. Ее дружбу нужно подпитывать, но ее

политический курс не требует неусыпного внимания. Она — ушедшая на покой

геостратегическая фигура, почивающая на роскошных лаврах, в значительной степени

устранившаяся от авантюр великой Европы, в которых Франция и Германия являются

основными действующими лицами.

Прочие средние по своим масштабам европейские государства, большинство из

которых являются членами НАТО и/или Европейского Союза, либо следуют ведущей

роли Америки, либо потихоньку выстраиваются за Германией или Францией. Их

политика не имеет особо широкого регионального влияния, и они не в том

положении, чтобы менять свою основную ориентацию. На этой стадии они не являются

ни геостратегическими действующими лицами, ни геополитическими центрами. Это же

правомерно и в отношении наиболее важного потенциального центральноевропейского

члена НАТО и ЕС — Польши. Польша слишком

-------------

(3) См. Robert Skidelsky. Great Britain and the New Europe // From the Athlantic

to the Urals / Ed. David P. Calleo and Philip H. Gordon. — Arlington, 1992. — P.

145.

[59]

слаба, чтобы быть геостратегическим действующим лицом, и у нее есть только один

путь: интегрироваться с Западом. Более того, исчезновение старой Российской

империи и укрепляющиеся связи Польши как с Атлантическим альянсом, так и с

нарождающейся Европой все более и более наделяют Польшу исторически

беспрецедентной безопасностью, одновременно ограничивая ее стратегический выбор.

Россия, что едва ли требует напоминания, остается крупным геостратегическим

действующим лицом, несмотря на ослабленную государственность и, возможно,

затяжное нездоровье. Само ее присутствие оказывает ощутимое влияние на обретшие

независимость государства в пределах широкого евразийского пространства бывшего

Советского Союза. Она лелеет амбициозные геополитические цели, которые все более

и более открыто провозглашает. Как только она восстановит свою мощь, то начнет

также оказывать значительное влияние на своих западных и восточных соседей.

Кроме того, России еще предстоит сделать свой основополагающий геостратегический

выбор в плане взаимоотношений с Америкой: друг это или враг? Она, возможно,

прекрасно чувствует, что в этом отношении имеет серьезные варианты выбора на

Евразийском континенте. Многое зависит от развития внутриполитического положения

и особенно от того, станет Россия европейской демократией или — опять —

евразийской империей. В любом случае она, несомненно, остается действующим

лицом, даже несмотря на то, что потеряла несколько своих "кусков", равно как и

некоторые из ключевых позиций на евразийской шахматной доске.

Аналогичным образом едва ли стоит доказывать, что Китай является крупным

действующим лицом на политической арене. Китай уже является важной региональной

державой и, похоже, лелеет более широкие надежды, имея историю великой державы и

сохраняя представление о китайском государстве как центре мира. Те варианты

выбора, которым следует Китай, уже начинают влиять на геополитическое

соотношение сил в Азии, в то время как его экономический движущий момент

несомненно придаст ему как большую физическую мощь, так и растущие амбиции. С

воскрешением "Великого Китая" не останется без внимания и проблема Тайваня, а

это неизбежно повлияет на американские позиции на Дальнем Востоке. Распад

Советско-

[60]

го Союза привел к созданию на западных окраинах Китая ряда государств, в

отношении которых китайские лидеры не могут оставаться безразличными. Таким

образом, на Россию также в значительной степени повлияет более активная роль

Китая на мировой арене.

В восточной периферии Евразии заключен парадокс. Япония явно представляет собой

крупную державу в мировых отношениях, и американо-японский альянс часто — и

правильно — определяется как наиболее важные двусторонние отношения. Как одна из

самых значительных экономических держав мира Япония, очевидно, обладает

потенциалом политической державы первого класса. Тем не менее она его не

использует, тщательно избегая любых стремлений к региональному доминированию и

предпочитая вместо этого действовать под протекцией Америки. Япония, как и

Великобритания в случае Европы, предпочитает не вступать в политические

перипетии материковой Азии, хотя причиной тому, по крайней мере частичной,

является давняя враждебность многих собратьев-азиатов в отношении любой

претензии Японии на ведущую политическую роль в регионе.

В свою очередь, такая сдержанная политическая позиция Японии позволяет

Соединенным Штатам играть центральную роль по обеспечению безопасности на

Дальнем Востоке. Таким образом, Япония не является геостратегическим действующим

лицом, хотя очевидный потенциал, способный быстро превратить ее в таковую,

особенно если Китай или Америка неожиданно изменят свою нынешнюю политику,

возлагает на Соединенные Штаты особое обязательство тщательно пестовать

американо-японские отношения. И это вовсе не японская внешняя политика, за

которой Америке следует тщательно наблюдать, а японская сдержанность, которую

Америка должна очень бережно культивировать. Любое существенное ослабление

американо-японских политических связей непосредственно повлияло бы на

стабильность в регионе.

Легче обосновать отсутствие Индонезии в перечне динамичных геостратегических

действующих лиц. В Юго-Восточной Азии Индонезия является наиболее важной

страной, но ее возможности оказывать влияние даже в самом регионе ограничены

относительной неразвитостью экономики, продолжающейся внутриполитической

нестабильностью, рассредоточенностью входящих в архипелаг островов и под-

[61]

верженностью этническим конфликтам, которые усугубляются центральной ролью

китайского меньшинства во внутренних финансах страны. В чем-то Индонезия могла

бы стать серьезным препятствием для китайских южных устремлений. В конце концов

Австралия признала это. Она какое-то время опасалась индонезийского

экспансионизма, но позднее начала приветствовать более тесное

австралийско-индонезийское сотрудничество в области безопасности. Но потребуется

период консолидации и устойчивого экономического успеха, прежде чем Индонезию

можно будет рассматривать как доминирующее в регионе действующее лицо.

Индия, наоборот, находится в процессе своего становления как региональной

державы и рассматривает себя как потенциально крупное действующее лицо в мировом

масштабе. Она видит в себе и соперника Китаю. Возможно, это переоценка своих

стародавних возможностей, но Индия, несомненно, является наиболее сильным

государством Южной Азии, и стала она таковой не столько для того, чтобы запугать

или шантажировать Пакистан, сколько чтобы сбалансировать наличие у Китая

ядерного арсенала. Индия обладает геостратегическим видением своей региональной

роли как в отношении своих соседей, так и в Индийском океане. Однако ее амбиции

на данном этапе лишь периферически вторгаются в евразийские интересы Америки, и,

таким образом, как геостратегическое действующее лицо Индия не представляет

собой, по крайней мере не в такой степени, как Россия или Китай, источник

геополитического беспокойства.

Украина, новое и важное пространство на евразийской шахматной доске, является

геополитическим центром, потому что само ее существование как независимого

государства помогает трансформировать Россию. Без Украины Россия перестает быть

евразийской империей. Без Украины Россия все еще может бороться за имперский

статус, но тогда она стала бы в основном азиатским имперским государством и

скорее всего была бы втянута в изнуряющие конфликты с поднимающей голову Средней

Азией, которая, произойди такое, была бы обижена в связи с утратой недавней

независимости и получила бы поддержку со стороны дружественных ей исламских

государств Юга. Китай, похоже, также воспротивился бы любого рода реставрации

российского доминирования над Средней Азией, учитывая его

[62]

возрастающий интерес к недавно получившим независимость государствам этого

региона. Однако если Москва вернет себе контроль над Украиной с ее 52-миллионным

населением и крупными ресурсами, а также выходом к Черному морю, то Россия

автоматически вновь получит средства превратиться в мощное имперское

государство, раскинувшееся в Европе и в Азии. Потеря Украиной независимости

имела бы незамедлительные последствия для Центральной Европы, трансформировав

Польшу в геополитический центр на восточных рубежах объединенной Европы.

Несмотря на ограниченные территориальные масштабы и незначительное по

численности население, Азербайджан с его огромными энергетическими ресурсами

также в геополитическом плане имеет ключевое значение. Это пробка в сосуде,

содержащем богатства бассейна Каспийского моря и Средней Азии. Независимость

государств Средней Азии можно рассматривать как практически бессмысленное

понятие, если Азербайджан будет полностью подчинен московскому контролю.

Собственные и весьма значительные нефтяные ресурсы Азербайджана могут также быть

подчинены контролю России, если независимость этой страны окажется

аннулированной. Независимый Азербайджан, соединенный с рынками Запада

нефтепроводами, которые не проходят через контролируемую Россией территорию,

также становится крупной магистралью для доступа передовых и энергопотребляющих

экономик к энергетически богатым республикам Средней Азии. Будущее Азербайджана

и Средней Азии почти в такой же степени, как и в случае Украины, принципиально

зависит от того, кем может стать или не стать Россия.

Турция и Иран заняты установлением некоторой степени влияния в

каспийско-среднеазиатском регионе, используя потерю Россией своей власти. По

этой причине их можно было бы считать геостратегическими действующими лицами.

Однако оба эти государства сталкиваются с серьезными внутренними проблемами и их

возможности осуществлять значительные региональные подвижки в расстановке сил

власти ограничены. Кроме того, они являются соперниками и, таким образом, сводят

на нет влияние друг друга. Например, в Азербайджане, где Турция добилась

влиятельной роли, позиция Ирана (вытекающая из обеспокоенности возможными

национальными волнениями азербайджанцев на собственной территории) для России

оказалась более полезной.

[63]

Однако и Турция, и Иран являются в первую очередь важными геополитическими

центрами. Турция стабилизирует регион Черного моря, контролирует доступ из него

в Средиземное море, уравновешивает Россию на Кавказе, все еще остается

противоядием от мусульманского фундаментализма и служит южным якорем НАТО.

Дестабилизированная Турция, похоже, дала бы большую свободу насилию на южных

Балканах, одновременно обеспечив России восстановление контроля над недавно

получившими независимость государствами Кавказа. Иран, несмотря на свое

двойственное отношение к Азербайджану, аналогичным образом обеспечивает

стабилизирующую поддержку новому политическому разнообразию Средней Азии. Он

доминирует над восточным побережьем Персидского залива, а его независимость,

несмотря на сегодняшнюю враждебность к Соединенным Штатам, играет роль барьера

для любой перспективной российской угрозы американским интересам в этом регионе.

И наконец, Южная Корея — геополитический центр Дальнего Востока. Ее тесные связи

с Соединенными Штатами позволяют Америке играть роль щита для Японии и с помощью

этого не давать последней превратиться в независимую и мощную военную державу

без подавляющего американского присутствия в самой Японии. Любая существенная

перемена в статусе Южной Кореи либо в связи с объединением, либо из-за перехода

в расширяющуюся сферу влияния Китая непременно коренным образом изменила бы роль

Америки на Дальнем Востоке, изменив, таким образом, и роль Японии. Кроме того,

растущая экономическая мощь Южной Кореи также превращает ее в более важное

"пространство" само по себе, контроль над которым приобретает все большую

ценность.

Вышеприведенный перечень геостратегических действующих лиц и геополитических

центров не является ни постоянным, ни неизменным. Временами некоторые

государства могут быть внесены или исключены из него. Безусловно, с какой-то

точки зрения могло бы так сложиться, что Тайвань или Таиланд, Пакистан, или,

возможно, Казахстан или Узбекистан нужно было бы также внести в последнюю

категорию. Однако на данном этапе ситуация вокруг каждой из вышеупомянутых стран

не принуждает нас к этому. Изменения в статусе любой из них представляли бы

значительные события и повлекли за собой некоторые сдвиги в расстановке сил,

[64]

но сомнительно, чтобы их последствия оказались далеко идущими. Единственным

исключением мог бы стать Тайвань, если кто-нибудь предпочтет рассматривать его

отдельно от Китая. Но даже тогда этот вопрос встал бы лишь в том случае, если

Китай вознамерился бы использовать значительную силу для завоевания острова,

бросая вызов Соединенным Штатам и таким образом в более широком плане угрожая

политической репутации Америки на Дальнем Востоке. Вероятность такого хода

событий представляется небольшой, но эти соображения все же стоит иметь в виду

при формировании политики США в отношении Китая.

ВАЖНЫЙ ВЫБОР И ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Выявление центральных действующих лиц и ключевых центров помогает определить

дилеммы общей американской политики и предвосхитить возникновение крупных

проблем на Евразийском суперконтиненте. До всестороннего обсуждения в

последующих главах все эти моменты можно свести к пяти основным вопросам:

• Какая Европа предпочтительнее для Америки и, следовательно, созданию какой

Европы она должна способствовать?

• Какой должна быть Россия, чтобы соответствовать интересам Америки, и что и как

должна Америка для этого делать?

• Каковы перспективы возникновения в Центральной Европе новых "Балкан" и что

должна сделать Америка, чтобы свести до минимума опасность, которая может в

результате возникнуть?

• На какую роль на Дальнем Востоке следует поощрять Китай и каковы могут быть

последствия вышеупомянутого не только для Соединенных Штатов, но также и для

Японии?

• Каковы возможные евразийские коалиции, которые в наибольшей степени могут быть

опасными для интересов Соединенных Штатов, и что необходимо сделать, чтобы

предотвратить их возникновение?

[65]

США всегда заявляли о своей приверженности делу создания единой Европы. Еще со

времен правления администрации Кеннеди обычным призывом является призыв к

"равному партнерству". Официальный Вашингтон постоянно заявляет о своем желании

видеть Европу единым образованием, достаточно мощным, чтобы разделить с Америкой

ответственность и бремя мирового лидерства.

Это обычная риторика. Однако на практике Соединенные Штаты не так определенны и

не так настойчивы. Действительно ли Вашингтон искренне хочет видеть в Европе

настоящего равного партнера в мировых делах или же он предпочитает неравный

альянс? Например, готовы ли Соединенные Штаты поделиться лидерством с Европой на

Ближнем Востоке, в регионе, который не только в географическом плане расположен

ближе к Европе, чем к Америке, и в котором несколько европейских стран имеют

свои давние интересы? Сразу же приходят на ум вопросы, связанные с Израилем.

Разногласия между США и европейскими странами по поводу Ирана и Ирака

рассматриваются Соединенными Штатами не как вопрос между равными партнерами, а

как вопрос неподчинения.

Двусмысленность относительно степени американской поддержки процесса объединения

Европы также распространяется на вопрос о том, как должно определяться

европейское единство, и особенно на вопрос о том, какая страна должна возглавить

объединенную Европу (и вообще должна ли быть такая страна). Вашингтон не имеет

ничего против разъединяющей позиции Лондона по поводу интеграции Европы, хотя

Вашингтон отдает явное предпочтение скорее германскому, чем французскому,

лидерству в Европе. Это понятно, учитывая традиционное направление французской

политики, однако этот выбор имеет также определенные последствия, которые

выражаются в содействии появлению время от времени тактических франко-британских

договоренностей с целью противодействовать Германии, равно как и в периодическом

заигрывании Франции с Москвой с целью противостоять американо-германской

коалиции.

Появление по-настоящему единой Европы — особенно, если это должно произойти с

конструктивной американской помощью, — потребует значительных изменений в

структуре и процессах блока НАТО, основного связующего звена между Америкой и

Европой. НАТО не только обеспе-

[66]

чивает основной механизм осуществления американского влияния в европейских

делах, но и является основой для критически важного с точки зрения политики

американского военного присутствия в Западной Европе. Однако европейское

единство потребует приспособления этой структуры к новой реальности альянса,

основанного на двух более или менее равных партнерах, вместо альянса, который,

если пользоваться традиционной терминологией, предполагал наличие гегемона и его

вассалов. Этот вопрос до сих пор большей частью не затрагивается, несмотря на

принятые в 1996 году крайне скромные меры, направленные на повышение роли в

рамках НАТО Западноевропейского союза (ЗЕС), военной коалиции стран Западной

Европы. Таким образом, реальный выбор в пользу объединенной Европы потребует

осуществления далеко идущей реорганизации НАТО, что неизбежно приведет к

уменьшению главенствующей роли Америки в рамках альянса.

Короче говоря, в своей долгосрочной стратегии в отношении Европы американская

сторона должна четко определиться в вопросах европейского единства и реального

партнерства с Европой. Америка, которая по-настоящему хочет, чтобы Европа была

единой и, следовательно, более независимой, должна будет всем своим авторитетом

поддержать те европейские силы, которые действительно выступают за политическую

и экономическую интеграцию Европы. Такая стратегия также должна означать отказ

от последних признаков однажды освященных особых отношений между США и

Великобританией.

Политика в отношении создания объединенной Европы должна также обратиться — хотя

бы и совместно с европейцами — к крайне важному вопросу о географических

границах Европы. Как далеко на восток должен расширяться Европейский Союз? И

должны ли восточные пределы ЕС совпадать с восточной границей НАТО? Первый из

этих двух вопросов — это скорее вопрос, по которому решение должно приниматься в

Европе, однако мнение европейских стран по этому вопросу окажет прямое

воздействие на решение НАТО. Принятие решения по второму вопросу, однако,

предполагает участие Соединенных Штатов, и голос США в НАТО по-прежнему

решающий. Учитывая растущее согласие относительно желательности принятия стран

Центральной Европы как в ЕС, так и в НАТО, практическое значение этого вопроса

вынуждает фокусировать внимание

[67]

на будущем статусе Балтийских республик и, возможно, на статусе Украины.

Таким образом, существует важное частичное совпадение между европейской

дилеммой, которая обсуждалась выше, и второй, которая касается России. Легко

ответить на вопрос относительно будущего России, заявив о том, что предпочтение

отдается демократической России, тесно связанной с Европой. Возможно,

демократическая Россия с большим одобрением относилась бы к ценностям, которые

разделяют Америка и Европа, и, следовательно, также весьма вероятно, стала бы

младшим партнером в создании более стабильной и основанной на сотрудничестве

Евразии. Однако амбиции России могут пойти дальше простого достижения признания

и уважения ее как демократического государства. В рамках российского

внешнеполитического истеблишмента (состоящего главным образом из бывших

советских чиновников) до сих пор живет глубоко укоренившееся желание играть

особую евразийскую роль, такую роль, которая может привести к тому, что вновь

созданные независимые постсоветские государства будут подчиняться Москве.

В этом контексте даже дружественная политика Запада рассматривается некоторыми

влиятельными членами российского сообщества, определяющего политику, как

направленная на то, чтобы лишить Россию ее законного права на статус мировой

державы. Вот как это сформулировали два российских геополитика:

"Соединенные Штаты и страны НАТО — хотя и уважают чувство самоуважения России в

разумных пределах, но, тем не менее, неуклонно и последовательно уничтожают

геополитические основы, которые могли, по крайней мере теоретически, позволить

России надеяться на получение статуса державы номер два в мировой политике,

который принадлежал Советскому Союзу".

Более того, считается, что Америка проводит политику, в рамках которой

"новая организация европейского пространства, которое создается в настоящее

время Западом, по существу строится на идее оказания помощи в этой части мира

новым, относительно небольшим и слабым нацио-

[68]

нальным государствам через их более или менее тесное сближение с НАТО, ЕС и

т.д."(4).

Приведенные выше цитаты хорошо определяют — хотя и с некоторым предубеждением —

ту дилемму, перед которой стоят США. До какой степени следует оказывать России

экономическую помощь, которая неизбежно приведет к усилению России как в

политическом, так и в военном аспекте, и до какой степени следует одновременно

помогать новым независимым государствам в их усилиях по защите и укреплению

своей независимости? Может ли Россия быть мощным и одновременно демократическим

государством? Если она вновь обретет мощь, не захочет ли она вернуть свои

утерянные имперские владения и сможет ли она тогда быть и империей, и

демократией?

Политика США по отношению к важным геополитическим центрам, таким как Украина и

Азербайджан, не позволяет обойти этот вопрос, и Америка, таким образом, стоит

перед трудной дилеммой относительно тактической расстановки сил и стратегической

цели. Внутреннее оздоровление России необходимо для демократизации России и в

конечном счете для европеизации. Однако любое восстановление ее имперской мощи

может нанести вред обеим этим целям. Более того, именно по поводу этого вопроса

могут возникнуть разногласия между Америкой и некоторыми европейскими

государствами, особенно в случае расширения ЕС и НАТО. Следует ли считать Россию

кандидатом в возможные члены в обе эти структуры? И что тогда предпринимать в

отношении Украины? Издержки, связанные с недопущением России в эти структуры,

могут быть крайне высокими — в российском сознании будет реализовываться идея

собственного особого предназначения России, — однако последствия ослабления ЕС и

НАТО также могут оказаться дестабилизирующими.

Еще одна большая неопределенность проявляется в крупном и геополитически

неустойчивом пространстве Центральной Евразии; эта неопределенность доведена до

------------

(4) Богатуров А. и Кременюк В. Современные отношения и перспективы

взаимодействия между Россией и Соединенными Штатами Америки // Независимая

газета. — 1996. — 28 июня. (Оба автора являются ведущими учеными, работающими в

Институте США и Канады.)

[69]

предела возможной уязвимостью турецкого и иранского центров. В районе, граница

которого показана на карте X, она проходит через Крым в Черном море прямо на

восток вдоль новых южных границ России, идет по границе с китайской провинцией

Синьцзян, затем спускается вниз к Индийскому океану, оттуда идет на запад к

Красному морю, затем поднимается на север к восточной части Средиземного моря и

вновь возвращается к Крыму, там проживает около 400 млн. человек приблизительно

в 25 странах, почти все из них как в этническом плане, так и в религиозном

являются разнородными, и практически ни одна из этих стран не является

политически стабильной. Некоторые из этих стран могут находиться в процессе

приобретения ядерного оружия.

Этот огромный регион, раздираемый ненавистью, которую легко разжечь, и

окруженный конкурирующими между собой могущественными соседями, вероятно,

является и огромным полем битвы, на котором происходят войны между национальными

государствами, и зоной (это скорее всего), где царит затянувшееся этническое и

религиозное насилие. Будет ли Индия выступать в качестве сдерживающего фактора

или же воспользуется некоторыми возможностями, чтобы навязывать свою волю

Пакистану, в большой степени скажется на региональных рамках возможных

конфликтов. Внутренняя напряженность в Турции и Иране, вероятно, не только

усилится, но значительно снизит стабилизирующую роль, которую эти государства

могут играть во взрывоопасном регионе. Такие события, в свою очередь, возможно,

затруднят процесс ассимиляции международным сообществом новых государств

Центральной Азии, а также отрицательно повлияют на безопасность в Персидском

заливе, в обеспечении которой доминирующую роль играет Америка. В любом случае и

Америка, и международное сообщество могут столкнуться здесь с проблемой, по

сравнению с которой недавний кризис в бывшей Югославии покажется незначительным.

(См. карту на стр. 70.)

Частью проблемы этого нестабильного региона может стать вызов главенствующей

роли Америки со стороны исламского фундаментализма. Эксплуатируя религиозную

враждебность к американскому образу жизни и извлекая выгоду из

арабо-израильского конфликта, исламский фундаментализм может подорвать позиции

нескольких прозападных ближневосточных правительств и в итоге поставить

[70]

 

Мировая зона распространения насилия

Карта X

под угрозу американские региональные интересы, особенно в районе Персидского

залива. Однако без политической сплоченности и при отсутствии единого

по-настоящему мощного исламского государства вызову со стороны исламского

фундаментализма будет не хватать геополитического ядра и, следовательно, он

будет выражаться скорее всего через насилие.

Появление Китая как крупной державы ставит геостратегический вопрос крайней

важности. Наиболее привлекательным результатом было бы кооптирование идущего по

пути демократии и развивающего свободный рынок Китая в более крупную азиатскую

региональную структуру сотрудничества. А если Китай не станет проводить

демократических преобразований, но продолжит наращивать свою экономическую и

военную мощь? Может появиться Великий Китай, какими бы ни были желания и расчеты

его соседей, и любые попытки помешать этому могут привести к обострению

конфликта с Китаем. Такой конфликт может

[71]

внести напряженность в американо-японские отношения, поскольку совсем

необязательно, что Япония захочет следовать американскому примеру в сдерживании

Китая, и, следовательно, может иметь революционные последствия для определения

роли Японии на региональном уровне, что, возможно, даже приведет к прекращению

американского присутствия на Дальнем Востоке.

Однако достижение договоренностей с Китаем потребует своей собственной цены.

Признать Китай в качестве региональной державы не означает простого одобрения

одного лишь лозунга. Такое превосходство на региональном уровне должно иметь и

сущностное содержание. Откровенно говоря, в каком объеме и где готова Америка

признать китайскую сферу влияния, что необходимо сделать в качестве составной

части политики, направленной на успешное вовлечение Китая в мировые дела? Какие

районы, находящиеся в настоящее время за пределами политического радиуса

действия Китая, можно уступить в сферу влияния вновь появляющейся Поднебесной

империи?

В этом контексте сохранение американского присутствия в Южной Корее становится

особенно важным. Трудно представить себе, что без него американо-японское

соглашение в оборонной области будет существовать в нынешней форме, поскольку

Япония вынуждена будет стать более независимой в военном плане. Однако любое

движение в сторону корейского воссоединения, вероятно, разрушит основу для

продолжения американского военного присутствия в Южной Корее. Воссоединенная

Корея может счесть необходимым отказаться от американской военной защиты; это

фактически может стать ценой, которую потребует Китай за то, что он всем своим

авторитетом поддерживает объединение полуострова. Короче говоря, урегулирование

США своих отношений с Китаем неизбежно непосредственным образом скажется на

стабильности отношений в области безопасности в рамках

американо-японо-корейского "треугольника".

И в заключение следует кратко остановиться на некоторых возможных

обстоятельствах, которые могут привести к созданию будущих политических союзов;

более полно этот вопрос будет рассмотрен в соответствующих главах. В прошлом на

международные дела оказывала влияние борьба между отдельными государствами за

господство на региональном уровне. Впредь Соединенные Штаты, вероятно,

[72]

должны будут решать, как справляться с региональными коалициями, стремящимися

вытолкнуть Америку из Евразии, тем самым создавая угрозу статусу Америки как

мировой державы. Однако будут или не будут такие коалиции бросать вызов

американскому господству, фактически зависит в очень большой степени от того,

насколько эффективно Соединенные Штаты смогут решить основные дилеммы,

обозначенные здесь.

Потенциально самым опасным сценарием развития событий может быть создание

"антигегемонистской" коалиции с участием Китая, России и, возможно, Ирана,

которых будет объединять не идеология, а взаимодополняющие обиды. Такое развитие

событий может напоминать по своему размеру и масштабу проблему, которая однажды

уже была поставлена китайско-советским блоком, хотя в этот раз Китай, вероятнее

всего, будет лидером, а Россия — ведомым. Чтобы предотвратить создание этого

блока, как бы маловероятно это ни выглядело, США потребуется проявить

геостратегическое мастерство одновременно на западной, восточной и южной

границах Евразии.

Географически более ограниченную, но потенциально даже более важную проблему

может представлять собой китайско-японская "ось", которая может возникнуть вслед

за крушением американских позиций на Дальнем Востоке и революционными

изменениями во взглядах Японии на мировые проблемы. Такой блок может объединить

мощь двух чрезвычайно продуктивных народов и использовать в качестве

объединяющей антиамериканской доктрины некую форму "азиатчины" ("asianism").

Однако представляется маловероятным, что в обозримом будущем Китай и Япония

образуют такой альянс, учитывая их прошлый исторический опыт; а дальновидная

американская политика на Дальнем Востоке, конечно же, должна суметь

предотвратить реализацию подобных изменений.

Существует также возможность — хотя и маловероятная, но которую нельзя полностью

исключить — серьезной перегруппировки сил в Европе, заключающейся или в тайном

германо-российском сговоре, или в образовании франко-российского союза. В

истории есть подобные прецеденты, и каждая из этих двух возможностей может

реализоваться в случае, если остановится процесс европейского объединения и

произойдет серьезное ухудшение отношений между Европой и Америкой. Фактически в

случае

[73]

реализации последней из упомянутых возможностей можно представить, что

произойдет налаживание взаимопонимания между Европой и Россией с целью

выдавливания Америки с континента. На данной стадии все эти варианты

представляются невероятными. Для их осуществления понадобились бы не только

проведение Америкой крайне неправильной европейской политики, но и резкая

переориентация основных европейских государств.

Каким бы ни было будущее, разумно сделать вывод о том, что американское

главенство на Евразийском континенте столкнется с различного рода волнениями и,

возможно, с отдельными случаями насилия. Ведущая роль Америки потенциально не

защищена от новых проблем, которые могут создать как региональные соперники, так

и новая расстановка сил. Нынешняя мировая система с преобладанием Америки,

снятием "угрозы войны с повестки дня" стабильна, вероятно, только в тех частях

мира, в которых американское главенство, определяемое долгосрочной

геостратегией, опирается на совместимые и родственные общественно-политические

системы, связанные многосторонними рамками.

[74]

 

 

ГЛАВА 3

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПЛАЦДАРМ

Европа является естественным союзником Америки. Она разделяет те же самые

ценности; разделяет главным образом те же самые религиозные взгляды; проводит ту

же самую демократическую политику и является исторической родиной большинства

американцев. Прокладывая путь к интеграции государств-наций в коллективный

надгосударственный экономический и в конечном счете политический союз, Европа

указывает также направление к образованию более крупных форм постнациональной

организации, выходящей за узкие представления и деструктивные эмоции,

характерные для эпохи национализма. Это уже самый многосторонне организованный

регион мира (см. схему на стр. 75). Достижение успеха в области политического

объединения этого региона может привести к созданию единой структуры,

объединяющей 400 млн. человек, которые будут жить в условиях демократии и иметь

уровень жизни, сравнимый с тем, который существует в Соединенных Штатах. Такая

Европа неизбежно станет мировой державой.

Европа также служит трамплином для дальнейшего продвижения демократии в глубь

Евразии. Расширение Европы на восток может закрепить демократическую победу 90-х

годов. На политическом и экономическом уровне расширение соответствует тем по

своему существу цивилизаторским целям Европы, именовавшейся Европой Петра,

которые определялись древним и общим религиозным наследием, оставленным Европе

западной ветвью христианства. Такая Европа некогда существовала, задолго до

эпохи национа-

[75]

 

Рисунок. Европейские организации

[76]

лизма и даже задолго до последнего раздела Европы на две части, в одной из

которых господствовало американское влияние, в другой — советское. Такая большая

Европа смогла бы обладать магнетической привлекательностью для государств,

расположенных даже далеко на востоке, устанавливая систему связей с Украиной,

Белоруссией и Россией, вовлекая их во все более крепнущий процесс сотрудничества

с одновременным внедрением в сознание общих демократических принципов. В итоге

такая Европа могла бы стать одной из важнейших опор поддерживаемой Америкой

крупной евразийской структуры по обеспечению безопасности и сотрудничества.

Однако прежде всего Европа является важнейшим геополитическим плацдармом Америки

на Европейском континенте. Геостратегическая заинтересованность Америки в Европе

огромна. В отличие от связей Америки с Японией, Атлантический альянс укрепляет

американское политическое влияние и военную мощь на Евразийском континенте. На

этой стадии американо-европейских отношений, когда союзные европейские

государства все еще в значительной степени зависят от обеспечиваемой

американцами безопасности, любое расширение пределов Европы автоматически

становится также расширением границ прямого американского влияния. И наоборот,

без тесных трансатлантических связей главенство Америки в Евразии сразу

исчезнет. Контроль США над Атлантическим океаном и возможности распространять

влияние и силу в глубь Евразии могут быть значительно ограничены.

Проблема, однако, заключается в том, что истинной европейской "Европы" как

таковой не существует. Это образ, концепция и цель, но еще не реальность.

Западная Европа уже является общим рынком, но она еще далека от того, чтобы

стать единым политическим образованием. Политическая Европа еще не появилась.

Кризис в Боснии стал неприятным доказательством — если доказательства все еще

требуются — продолжающегося отсутствия Европы как единого организма. Горький

факт заключается в том, что Западная Европа, а также все больше и больше и

Центральная Европа остаются в значительной степени американским протекторатом,

при этом союзные государства напоминают древних вассалов и подчиненных. Такое

положение не является нормальным как для Америки, так и для европейских

государств.

[77]

Положение дел ухудшается за счет снижения внутренней жизнеспособности Европы. И

легитимность существующей социоэкономической системы, и даже внешне проявляемое

чувство европейской идентичности оказываются уязвимыми. В ряде европейских стран

можно обнаружить кризис доверия и утрату созидательного импульса, а также

существование внутренних перспектив, которые являются как изоляционистскими, так

и эскапистскими, уводящими от решения крупных мировых проблем. Не ясно, хочет ли

даже большинство европейцев видеть Европу крупной державой и готовы ли они

сделать все необходимое, чтобы она такой стала. Даже остаточный европейский

антиамериканизм, в настоящее время очень слабый, является удивительно циничным:

европейцы сетуют по поводу американской "гегемонии", но в то же время чувствуют

себя комфортно под ее защитой.

Три основных момента явились когда-то политическим толчком к объединению Европы,

а именно: память о двух разрушительных мировых войнах, желание экономического

оздоровления и отсутствие чувства безопасности, порожденное советской угрозой. К

середине 90-х годов, однако, эти моменты исчезли. Экономическое оздоровление в

целом было достигнуто; скорее проблема, с которой все в большей степени

сталкивается Европа, заключается в существовании чрезмерно обременительной

системы социального обеспечения, которая подрывает ее экономическую

жизнеспособность, в то время как неистовое сопротивление любой реформе со

стороны особых заинтересованных кругов отвлекает европейское политическое

внимание на внутренние проблемы. Советская угроза исчезла, тем не менее желание

некоторых европейцев освободиться от американской опеки не воплотилось в

непреодолимый импульс к объединению континента.

Дело объединения Европы все в большей мере поддерживается бюрократической

энергией, порождаемой большим организационным аппаратом, созданным Европейским

сообществом и его преемником — Европейским Союзом. Идея объединения все еще

пользуется значительной народной поддержкой, но ее популярность падает; в этой

идее отсутствуют энтузиазм и понимание важности цели. Вообще, современная

Западная Европа производит впечатление попавшей в затруднительное положение, не

имеющей цели, хотя и благополучной, но неспокойной в социальном плане

[78]

группы обществ, не принимающих участия в реализации каких-либо более крупных

идей. Европейское объединение все больше представляет собой процесс, а не цель.

И все же политические элиты двух ведущих европейских стран — Франции и Германии

— остаются в основном преданными делу создания и определения такой Европы,

которая может стать действительно Европой. Таким образом, именно они являются

главными архитекторами Европы. Работая вместе, они смогут создать Европу,

достойную ее прошлого и ее потенциала. Однако у каждой стороны существуют свои

собственные, в чем-то отличные от других представления и планы, и ни одна из

сторон не является настолько сильной, чтобы добиться своего.

Это положение предоставляет Соединенным Штатам особую возможность для

решительного вмешательства. Оно делает необходимым американское участие в деле

объединения Европы, поскольку в противном случае процесс объединения может

приостановиться и постепенно даже пойти вспять. Однако любое эффективное

американское участие в строительстве Европы должно определяться четкими

представлениями со стороны Америки относительно того, какая Европа для нее

предпочтительнее и какую она готова поддерживать — Европу в качестве равного

партнера или младшего союзника, а также определиться относительно возможных

размеров как Европейского Союза, так и НАТО. Это также потребует осторожного

регулирования деятельности этих двух основных архитекторов Европы.

ВЕЛИЧИЕ И ИСКУПЛЕНИЕ

Франция стремится вновь олицетворять собой Европу; Германия надеется на

искупление с помощью Европы. Эти различные мотивировки играют важную роль в

объяснении и определении сущности альтернативных проектов Франции и Германии для

Европы.

Для Франции Европа является способом вернуть былое величие. Еще до начала второй

мировой войны серьезные французские исследователи международных отношений были

обеспокоены постепенным снижением центральной роли Европы в мировых делах. За

несколько десятилетий холодной войны эта обеспокоенность превратилась в

недовольство "англосаксонским" господством над Западом, не

[79]

говоря уже о презрении к связанной с этим "американизации" западной культуры.

Создание подлинной Европы, по словам Шарля де Голля, "от Атлантики до Урала"

должно было исправить это прискорбное положение вещей. И поскольку во главе

такой Европы стоял бы Париж, это в то же время вернуло бы Франции величие,

которое, с точки зрения французов, по-прежнему является особым предназначением

их нации.

Для Германии приверженность Европе является основой национального искупления, в

то время как тесная связь с Америкой необходима для ее безопасности.

Следовательно, вариант более независимой от Америки Европы не может быть

осуществлен. Германия придерживается формулы: "искупление + безопасность =

Европа + Америка". Этой формулой определяются позиция и политика Германии; при

этом Германия одновременно становится истинно добропорядочным гражданином Европы

и основным европейским сторонником Америки.

В своей горячей приверженности единой Европе Германия видит историческое

очищение, возрождение морального и политического доверия к себе. Искупая свои

грехи с помощью Европы, Германия восстанавливает свое величие, беря на себя

миссию, которая не вызовет в Европе непроизвольного возмущения и страха. Если

немцы будут стремиться к осуществлению национальных интересов Германии, они

рискуют отдалиться от остальных европейцев; если немцы будут добиваться

осуществления общеевропейских интересов, они заслужат поддержку и уважение

Европы.

Франция была верным, преданным и решительным союзником в отношении ключевых

вопросов холодной войны. В решающие моменты она стояла плечом к плечу с

Америкой. И во время двух блокад Берлина, и во время кубинского ракетного

кризиса(*) не было никаких сомнений в непоколебимости Франции. Но поддержка,

оказываемая Францией НАТО, в некоторой степени умерялась из-за желания Франции

одновременно утвердить свою политическую самобытность и сохранить для себя

существенную свободу действий, особенно в вопросах, относящихся к положению

Франции в мире или к будущему Европы.

------------

(*) В советской литературе это событие известно под названием карибского

кризиса. — Прим. ред.

[80]

Есть элемент навязчивого заблуждения в том, что французская политическая элита

все еще считает Францию мировой державой. Когда премьер-министр Ален Жюпе, вторя

своим предшественникам, заявил в мае 1995 года в Национальном собрании, что

"Франция может и должна доказать свое призвание быть мировой державой",

собравшиеся в невольном порыве разразились аплодисментами. Настойчивость Франции

в отношении развития собственных средств ядерного устрашения в значительной

степени мотивировалась точкой зрения, что таким образом Франция сможет расширить

свободу действий и в то же время получить возможность влиять на жизненно важные

решения Америки по вопросам безопасности западного альянса в целом. Франция

стремилась повысить свой ядерный статус не в отношении Советского Союза, потому

что французские средства ядерного устрашения оказывали в лучшем случае лишь

незначительное влияние на советский военный потенциал. Вместо этого Париж

считал, что свое собственное ядерное оружие позволит Франции сыграть роль в

процессах принятия весьма опасных решений на высшем уровне во время холодной

войны.

По мнению французов, обладание ядерным оружием укрепило претензии Франции на

статус мировой державы и на то, чтобы к ее голосу прислушивались во всем мире.

Оно ощутимо усилило позицию Франции в качестве одного из пяти членов Совета

Безопасности ООН, обладающих правом вето и являющихся ядерными державами. В

представлении Франции британские средства ядерного устрашения были просто

продолжением американских, особенно если учесть приверженность Великобритании к

особым отношениям и ее отстраненность от усилий по созданию независимой Европы.

(То, что ядерная программа Франции получила значительную тайную помощь США, не

влечет за собой, как полагают французы, никаких последствий для стратегических

расчетов Франции.) Французские средства ядерного устрашения также укрепили в

представлении французов положение Франции как ведущей континентальной державы,

единственного подлинно европейского государства, обладающего такими средствами.

Честолюбивые замыслы Франции на мировой арене также проявились в ее решительных

усилиях продолжать играть особую роль в области безопасности в большинстве

франкоязычных стран Африки. Несмотря на потерю после долгой борьбы Вьетнама и

Алжира и отказ от обширной

[81]

территории, эта миссия по поддержанию безопасности, а также сохраняющийся

контроль Франции над разбросанными тихоокеанскими островами (которые стали

местом проведения Францией вызвавших много споров испытаний атомного оружия)

укрепили убеждение французской элиты в том, что Франция действительно продолжает

играть роль в мировых делах, хотя на самом деле после распада колониальной

империи она по сути является европейской державой среднего ранга.

Все вышесказанное подкрепляет и мотивирует претензии Франции на лидерство в

Европе. Учитывая, что Великобритания самоустранилась и, в сущности, является

придатком США, а Германия была разделенной на протяжении большей части холодной

войны и еще полностью не оправилась от произошедших с ней в XX веке событий,

Франция могла бы ухватиться за идею единой Европы, отождествить себя с ней и

единолично использовать ее как совпадающую с представлением Франции о самой

себе. Страна, которая первой изобрела идею суверенного государства-нации и

возвела национализм в статус гражданской религии, тем самым совершенно

естественно увидела в себе — с тем же эмоциональным пафосом, который когда-то

вкладывался в понятие "la patrie" (Родина), — воплощение независимой, но единой

Европы. Величие Европы во главе с Францией было бы тогда величием и самой

Франции.

Это особое призвание, порожденное глубоко укоренившимся чувством исторического

предназначения и подкрепленное исключительной гордостью за свою культуру, имеет

большой политический смысл. Главное геополитическое пространство, на котором

Франция должна была поддерживать свое влияние — или, по крайней мере, не

допускать господства более сильного государства, — может быть изображено на

карте в форме полукруга. Оно включает в себя Иберийский полуостров, северное

побережье Западного Средиземноморья и Германию до Центрально-Восточной Европы

(см. карту XI). Это не только минимальный радиус безопасности Франции, это также

основная зона ее политических интересов. Только при гарантированной поддержке

южных государств и Германии может эффективно выполняться задача построения

единой и независимой Европы во главе с Францией. И очевидно, что в этом

геополитическом пространстве труднее всего будет управляться с набирающей силу

Германией.

[82]

 

Зоны французских и германских геополитических интересов

Карта XI

С точки зрения Франции, главная задача по созданию единой и независимой Европы

может быть решена путем объединения Европы под руководством Франции одновременно

с постепенным сокращением главенства Америки на Европейском континенте. Но если

Франция хочет формировать будущее Европы, ей нужно и привлекать, и сдерживать

Германию, стараясь в то же время постепенно ограничивать политическое лидерство

Вашингтона в европейских делах. В результате перед Францией стоят две главные

политические дилеммы двойного содержания: как сохранить участие Америки —

которое Франция все еще считает необходимым — в поддержании безопасности в

Европе, при этом неуклонно сокращая американское присутствие, и как сохранить

франко-германское сотрудничество в качестве политико-экономического механизма

объединения Европы, не допуская при этом занятия Германией лидирующей позиции в

Европе.

[83]

Если бы Франция действительно была мировой державой, ей было бы несложно

разрешить эти дилеммы в ходе выполнения своей главной задачи. Ни одно из других

европейских государств, кроме Германии, не обладает такими амбициями и таким

сознанием своего предназначения. Возможно, даже Германия согласилась бы с

ведущей ролью Франции в объединенной, но независимой (от Америки) Европе, но

только в том случае, если бы она чувствовала, что Франция на самом деле является

мировой державой и может тем самым обеспечить для Европы безопасность, которую

не может дать Германия, зато дает Америка.

Однако Германия знает реальные пределы французской мощи. Франция намного слабее

Германии в экономическом плане, тогда как ее военная машина (как показала война

в Персидском заливе в 1991 г.) не отличается высокой компетентностью. Она вполне

годится для подавления внутренних переворотов в африканских

государствах-сателлитах, но не способна ни защитить Европу, ни распространить

свое влияние далеко за пределы Европы. Франция — европейская держава среднего

ранга, не более и не менее. Поэтому для построения единой Европы Германия готова

поддерживать самолюбие Франции, но для обеспечения подлинной безопасности в

Европе Германия не хочет слепо следовать за Францией. Германия продолжает

настаивать на том, что центральную роль в европейской безопасности должна играть

Америка.

Эта реальность, крайне неприятная для самоуважения Франции, проявилась более

четко после объединения Германии. До этого франко-германское примирение

выглядело как политическое лидерство Франции с удобной опорой на динамичную

экономику Германии. Такое понимание устраивало обе стороны. Оно приглушало

традиционные для Европы опасения в отношении Германии, а также укрепляло и

удовлетворяло иллюзии Франции, создавая впечатление, что во главе европейского

строительства стоит Франция, которую поддерживает динамичная в экономическом

плане Западная Германия.

Франко-германское примирение, даже несмотря на неправильное его истолкование,

стало, тем не менее, положительным событием в жизни Европы, и его значение

трудно переоценить. Оно обеспечило создание прочной основы для успехов,

достигнутых на настоящий момент в трудном процессе объединения Европы. Таким

образом, оно также пол-

[84]

ностью совпало с американскими интересами и соответствовало давнишней

приверженности Америки продвижению многостороннего сотрудничества в Европе.

Прекращение франко-германского сотрудничества было бы роковой неудачей для

Европы и катастрофой для позиций Америки в Европе.

Молчаливая поддержка Америки позволила Франции и Германии продвигать вперед

процесс объединения Европы. Воссоединение Германии, кроме того, усилило

стремление Франции заключить Германию в жесткие европейские рамки. Таким

образом, 6 декабря 1990 г. французский президент и немецкий канцлер объявили о

своей приверженности созданию федеральной Европы, а десять дней спустя Римская

межправительственная конференция по политическому союзу дала — несмотря на

оговорки Великобритании — четкое указание 12 министрам иностранных дел стран

Европейского сообщества подготовить проект договора о политическом союзе.

Однако объединение Германии также резко изменило характер европейской политики.

Оно стало геополитическим поражением одновременно и для России, и для Франции.

Объединенная Германия не только перестала быть младшим политическим партнером

Франции, но и автоматически превратилась в бесспорно важнейшую державу в

Западной Европе и даже в некотором отношении в мировую державу, особенно через

крупные финансовые вклады в поддержку ключевых международных институтов(1).

Новая реальность вызвала некоторое взаимное разочарование в отношениях Франции и

Германии, потому что Германия получила возможность и проявила желание

формулировать и открыто воплощать свое видение будущего Европы по-прежнему в

качестве партнера Франции, но больше не в качестве ее протеже.

Для Франции сокращение политического влияния вызвало несколько политических

последствий. Франции нужно было каким-то образом вновь добиться большего влияния

в НАТО (от участия в которой она в значительной

-----------

(1) Например, в процентном отношении к общему бюджету на долю Германии

приходится 28,5% бюджета Европейского Союза, 22,8% бюджета НАТО, 8,93% бюджета

ООН; кроме того, Германия является крупнейшим акционером Мирового банка и ЕБРР

(Европейского банка реконструкции и развития).

[85]

степени воздерживалась в знак протеста против господства США), в то же время

компенсируя свою относительную слабость более масштабными дипломатическими

маневрами. Возвращение в НАТО могло бы позволить Франции оказывать большее

влияние на Америку; имеющие место время от времени заигрывания с Москвой или

Лондоном могли бы вызвать давление извне как на Америку, так и на Германию.

В результате этого, следуя скорее своей политике маневра, а не вызова, Франция

вернулась в командную структуру НАТО. К 1994 году Франция снова стала

фактическим активным участником процессов принятия решений в политической и

военной сфере; к концу 1995 года министры иностранных дел и обороны Франции

вновь стали регулярно присутствовать на заседаниях НАТО. Но небескорыстно: став

полноправными членами альянса, они вновь заявили о своей решимости реформировать

его структуру, чтобы добиться большего равновесия между его американским

руководством и европейскими участниками. Они хотели, чтобы коллективный

европейский элемент занимал более активную позицию и играл более значительную

роль. Как заявил министр иностранных дел Франции Эрве де Шаретт в своей речи от

8 апреля 1996 г., "для Франции главной целью (восстановления партнерских

отношений) является заслуживающее доверия и очевидное в политическом плане

самоутверждение в альянсе как европейского государства".

В то же время Париж был вполне готов тактически использовать свои традиционные

связи с Россией, чтобы сдерживать европейскую политику Америки и возродить,

когда это будет целесообразно, давнее согласие между Францией и Великобританией,

чтобы компенсировать возрастание роли Германии в Европе. Министр иностранных дел

Франции сказал об этом почти открытым текстом в августе 1996 года, заявив, что,

"если Франция хочет играть роль на международном уровне, ей выгодно

существование сильной России и оказание ей помощи в повторном самоутверждении в

качестве сильной державы", и подтолкнув российского министра иностранных дел

ответить, что "из всех мировых лидеров у французских руководителей самый

конструктивный подход к взаимоотношениям с Россией"(2).

(2) Цит. по Le Nouvel Observateur. — 1996. — Aug. 12.

[86]

Изначально вялая поддержка Францией расширения НАТО на восток — по сути едва

подавляемый скептицизм по поводу его желательности — таким образом явилась в

некотором смысле тактикой, имеющей целью усилить влияние Франции в отношениях с

Соединенными Штатами. Именно потому, что Америка и Германия были главными

сторонниками расширения НАТО, Францию устраивало действовать осмотрительно,

сдержанно, высказывать озабоченность возможным влиянием этой инициативы на

Россию и выступать в качестве самого чуткого европейского собеседника в

отношениях с Москвой. Некоторым представителям Центральной Европы даже

показалось, что Франция дала понять, что она не возражает против российской

сферы влияния в Восточной Европе. Таким образом, разыгрывание российской карты

не только послужило противовесом Америке и явственно показало Германии намерения

Франции, но и усилило необходимость положительного рассмотрения Соединенными

Штатами предложений Франции по реформированию НАТО.

В конечном счете расширение НАТО потребует единогласия среди 16 членов альянса.

Париж знал, что его молчаливое согласие было не только крайне необходимо для

достижения этого единогласия, но и что от Франции требовалась реальная

поддержка, чтобы избежать обструкции других членов альянса. Поэтому Франция не

скрывала намерения сделать свою поддержку расширения НАТО залогом конечного

удовлетворения Соединенными Штатами стремления Франции изменить как баланс сил

внутри альянса, так и основы его организации.

Поначалу Франция неохотно поддерживала расширение Европейского Союза на восток.

В этом вопросе в основном лидировала Германия при поддержке Америки, но при

меньшей степени ее участия, чем в случае расширения НАТО. В НАТО Франция была

склонна утверждать, что расширение Европейского Союза послужит более подходящим

прибежищем для бывших коммунистических стран, но, несмотря на это, как только

Германия стала настаивать на более быстром расширении Европейского Союза и

включении в него стран Центральной Европы, Франция выразила беспокойство по

поводу технических формальностей и потребовала, чтобы Европейский Союз уделял

такое же внимание незащищенному южному флангу — европейскому Средиземноморью.

(Эти разногласия возникли еще в

[87]

ноябре 1994 г. на франко-германской встрече в верхах.) Упор, который Франция

делает на этом вопросе, завоевал ей поддержку южноевропейских стран — членов

НАТО, таким образом максимально усиливая способность Франции к ведению

переговоров. Однако в результате увеличился разрыв между геополитическими

представлениями Франции и Германии о Европе, разрыв, который удалось лишь

частично сократить благодаря запоздалому одобрению Францией во второй половине

1996 года вступления Польши в НАТО и Европейский Союз.

Этот разрыв был неизбежен, учитывая меняющийся исторический контекст. Еще со

времени окончания второй мировой войны демократическая Германия признавала

необходимость примирения Франции и Германии для создания европейского

содружества в западной части разделенной Европы. Это примирение было крайне

важным для исторической реабилитации Германии. Поэтому принятие лидерства

Франции было справедливой ценой. В то же время из-за сохранявшейся советской

угрозы по отношению к уязвимой Западной Германии преданность Америке стала

важнейшим условием выживания, и это признавали даже французы. Но после развала

Советского Союза подчинение Франции для создания расширенного и в большей

степени объединенного Европейского сообщества не было ни необходимым, ни

целесообразным. Равноправное франко-германское партнерство — при этом Германия

стала теперь, в сущности, более сильным партнером — было более чем справедливой

сделкой для Парижа; поэтому французам пришлось бы просто смириться с тем, что в

сфере обеспечения безопасности Германия отдает предпочтение своему заокеанскому

союзнику и защитнику.

После окончания холодной войны эта связь с Америкой стала для Германии еще

важнее. В прошлом она защищала Германию от внешней, но непосредственной угрозы и

была необходимым условием для конечного объединения страны. После развала

Советского Союза и объединения Германии связь с Америкой стала "зонтиком", под

прикрытием которого Германия могла более открыто утверждаться в роли лидера

Центральной Европы, не создавая при этом угрозы для своих соседей. Связь с

Америкой стала не просто свидетельством добропорядочного поведения, она показала

соседям Германии, что тесные отношения с Германией означают также более тесные

отношения с Америкой. Все это

[88]

позволило Германии более открыто определять свои геополитические приоритеты.

Германия, которая прочно закрепилась в Европе и не представляла собой угрозы,

оставаясь при этом в безопасности благодаря видимому американскому военному

присутствию, могла теперь помогать освобожденным странам Центральной Европы

влиться в структуру единой Европы. Это была бы не старая "Миттель-Европа"(*)

времен германского империализма, а сообщество экономического возрождения с более

дружественными отношениями между странами, стимулируемое капиталовложениями и

торговлей Германии, при этом Германия выступала бы также в роли организатора в

конечном счете формального включения новой "Миттель-Европы" в состав как

Европейского Союза, так и НАТО. Поскольку союз Франции и Германии позволял

Германии играть более значительную роль в регионах, ей больше не было

необходимости осторожничать в самоутверждении в зоне своих особых интересов.

На карте Европы зона особых интересов Германии может быть изображена в виде

овала, на западе включающего в себя, конечно, Францию, а на востоке

охватывающего освобожденные посткоммунистические государства Центральной и

Восточной Европы — республики Балтии, Украину и Беларусь, а также частично

Россию (см. карту XI). Во многих отношениях в историческом плане эта зона

совпадает с территорией созидательного культурного влияния Германии,

оказываемого в донационалистическую эпоху на Центральную и Восточную Европу и

Прибалтийские республики городскими и сельскими немецкими колонистами, которые

все были уничтожены в ходе второй мировой войны. Еще важнее тот факт, что зоны

особых интересов французов (о которых говорилось выше) и немцев, если их

рассматривать вместе на карте, определяют, в сущности, западные и восточные

границы Европы, тогда как частичное совпадение этих зон подчеркивает несомненную

геополитическую значимость связи Франции и Германии как жизненной основы Европы.

Переломным моментом в вопросе более открытого самоутверждения Германии в

Центральной Европе стало урегулирование германо-польских отношений в середине

90-х годов. Несмотря на первоначальное нежелание, объединен-

--------------

(*) Mitteleuropa — Центральная Европа (нем.). — Прим. пер.

[89]

ная Германия (при подталкивании со стороны США) все-таки официально признала

постоянной границу с Польшей по Одеру—Нейсе, и этот шаг ликвидировал для Польши

самую важную из всех помех на пути к более тесным взаимоотношениям с Германией.

Благодаря некоторым последующим взаимным жестам доброй воли и прощения эти

взаимоотношения претерпели заметные изменения. Объем торговли между Германией и

Польшей резко возрос (в 1995 г. Польша заменила Россию в качестве самого

крупного торгового партнера Германии на Востоке); кроме того, Германия приложила

больше всего усилий для организации вступления Польши в Европейский Союз и (при

поддержке Соединенных Штатов) в НАТО. Можно без преувеличения сказать, что к

середине 90-х годов польско-германское сотрудничество стало приобретать значение

для Центральной Европы, сравнимое со значением для Западной Европы произошедшего

ранее франко-германского урегулирования.

Через Польшу влияние Германии может распространиться на север — на республики

Балтии — и на восток — на Украину и Беларусь. Более того, рамки

германо-польского сотрудничества в некоторой степени расширились благодаря тому,

что Польша несколько раз принимала участие в важных франко-германских дискуссиях

по вопросу будущего Европы. Так называемый "веймарский треугольник" (названный

так в честь немецкого города, где были впервые проведены трехсторонние

франко-германо-польские консультации на высоком уровне, ставшие впоследствии

регулярными) создал на Европейском континенте потенциально имеющую большое

значение геополитическую "ось", охватывающую около 180 млн. человек,

принадлежащих к трем нациям с ярко выраженным чувством национальной

самобытности. С одной стороны, это еще больше укрепило ведущую роль Германии в

Центральной Европе, но, с другой стороны, эта роль несколько уравновешивалась

участием Франции и Польши в трехстороннем диалоге.

Очевидная приверженность Германии продвижению ключевых европейских институтов на

восток помогла странам Центральной Европы, особенно менее крупным, смириться с

лидерством Германии. Взяв на себя такие обязательства, Германия предприняла

историческую миссию, сильно отличающуюся от некоторых довольно прочно

укоренившихся западноевропейских взглядов. Согласно таким взглядам, события,

происходившие восточнее Германии и

[90]

Австрии, воспринимались как не имеющие отношения к настоящей Европе. Этот подход

— сформулированный в начале XVIII века лордом Болингброком(3), который

утверждал, что политическое насилие на Востоке не имеет значения для Западной

Европы, — проявился во время мюнхенского кризиса 1938 года; а также нашел

трагическое отражение в отношении Великобритании и Франции к конфликту в Боснии

в середине 90-х годов. Он может проявиться и в проходящих в настоящее время

дискуссиях по поводу будущего Европы.

В противоположность этому в Германии единственным существенным дискуссионным

вопросом был вопрос о том, следует ли сначала расширять НАТО или Европейский

Союз. Министр обороны склонялся к первому, министр иностранных дел — ко второму,

и в результате Германия стала считаться сторонницей расширенной и в большей

степени объединенной Европы. Канцлер Германии говорил о том, что 2000 год должен

стать годом начала расширения Европейского Союза на восток, а министр обороны

Германии в числе первых отметил, что 50-я годовщина создания НАТО является

подходящей символической датой для расширения альянса в этом направлении. Таким

образом, германская концепция будущего Европы не совпала с представлениями

главных союзников Германии: англичане высказались за расширение Европы,

поскольку они видели в этом способ ослабить единство Европы; французы боялись,

что расширение Европы усилит роль Германии, и поэтому предпочитали интеграцию на

более узкой основе. Германия поддержала и тех и других и таким образом заняла в

Центральной Европе свое особое положение.

ОСНОВНАЯ ЦЕЛЬ США

Центральный для Америки вопрос — как построить Европу, основанную на

франко-германском объединении, Европу жизнестойкую, по-прежнему связанную с

Соединенными Штатами, которая расширяет рамки международной демократической

системы сотрудничества, отчего в столь большой мере зависит осуществление

американского глобаль-

-----------------

(3) См. History of Europe, from the Pyrenean Peace to the Death of Louis XIV.

[91]

ного первенства. Следовательно, дело не в том, чтобы выбрать между Францией и

Германией. Европа невозможна как без Франции, так и без Германии.

Из приведенного выше суждения следуют три основных вывода:

1. Вовлеченность США в дело европейского объединения необходима для того, чтобы

компенсировать внутренний кризис морали или цели, подрывающий жизнеспособность

Европы, преодолеть широко распространенное подозрение европейцев, что

Соединенные Штаты в конечном счете не поддерживают истинное единство Европы, и

вдохнуть в европейское предприятие необходимый заряд демократического пыла. Это

требует ясно выраженного заверения США в окончательном принятии Европы в

качестве американского глобального партнера.

2. В краткосрочной перспективе тактическое противостояние французской политике и

поддержка лидерства Германии оправданны; в дальнейшем же, если подлинная Европа

на самом деле должна стать реальностью, европейскому объединению потребуется

воспринять более характерную политическую и военную идентичность. Это требует

постепенного приспособления к французскому видению вопроса о распределении

полномочий в межатлантических органах.

3. Ни Франция, ни Германия не сильны достаточно, чтобы построить Европу в

одиночку или решить с Россией неясности в определении географического

пространства Европы. Это требует энергичного, сосредоточенного и решительного

участия США, особенно совместно с немцами, в определении европейского

пространства, а следовательно, и в преодолении таких чувствительных —особенно

для России — вопросов, как возможный статус в европейской системе республик

Балтии и Украины.

Один лишь взгляд на карту грандиозных просторов Евразии подчеркивает

геополитическое значение для США европейского плацдарма, равно как и его

географическую скромность. Сохранение этого плацдарма и его расширение как

трамплина для продвижения демократии имеет прямое отношение к безопасности

Соединенных Штатов. Существующие расхождения между соображениями американс-

[92]

кой безопасности в глобальном масштабе и связанным с этим распространением

демократии, с одной стороны, и кажущимся безразличием Европы к этим вопросам

(несмотря на самопровозглашенный статус Франции как глобальной державы) — с

другой, необходимо снять, а сближение позиций возможно лишь в том случае, если

Европа примет более конфедеративный характер. Европа не может стать

однонациональным государством из-за стойкости ее разнообразных национальных

традиций, но она способна стать формированием, которое через общие политические

органы совокупно выражает разделяемые им демократические ценности, определяет

свои собственные, унифицированные интересы и является источником магнетического

притяжения для своих соседей по евроазиатскому пространству.

Оставленные одни, европейцы рискуют оказаться поглощенными своими собственными

социальными проблемами. Восстановление европейской экономики заслоняет

долгосрочную цену его кажущегося успеха. Эта цена наносит экономический, а также

политический ущерб. Кризис политической легитимности и экономической

жизнеспособности, с которыми во все большей степени сталкивается — но которые

неспособна преодолеть — Западная Европа, коренится глубоко в повсеместном

распространении поддерживаемого государством общественного устройства,

поощряющего патернализм, протекционизм и местничество. В результате — состояние

культуры, сочетающее эскапистский гедонизм(*) с духовной пустотой, состояние,

которое может быть использовано в своих интересах националистически настроенными

экстремистами или идеологами-догматиками.

Такое положение, если оно примет характер эпидемии, окажется смертельным для

демократии и европейской идеи. Две последние в действительности связаны с новыми

проблемами Европы — будь то иммиграция или экономико-технологическое

соперничество с Америкой или Азией, не говоря уже о необходимости политически

стабильного реформирования существующих социально-экономических структур, — и

эффективно заниматься ими можно только в расширяющемся континентальном

контексте. Европа большая, чем сумма ее частей — то есть видящая свою гло-

---------------

(*) Бегство от действительности через получение эгоистического удовольствия и

наслаждения. — Прим. пер.

[93]

бальную роль в продвижении демократии и более широкой проповеди гуманитарных

ценностей, — с большей вероятностью будет Европой, твердо невосприимчивой к

политическому экстремизму, узкому национализму или социальному гедонизму.

Не стоит ни пробуждать старые опасения о германо-российском сближении, ни

преувеличивать последствия тактического флирта французов с Москвой, испытывая

озабоченность геополитической стабильностью в Европе — и местом Америки в ней —

из-за возможной неудачи предпринимаемых в настоящее время усилий европейцев по

объединению. Любая подобная неудача на самом деле, возможно, повлекла бы за

собой возобновление некоторых традиционных для Европы маневров. Это, несомненно,

создало бы возможность для геополитического самоутверждения как России, так и

Германии, несмотря на то что, если европейская история чему-нибудь учит, ни та

ни другая, вероятно, не достигли бы длительного успеха в этом отношении. Однако,

по крайней мере, Германия, возможно, стала бы более напористо и недвусмысленно

определять свои национальные интересы.

В настоящее время интересы Германии совпадают с интересами ЕС и НАТО и

облагораживаются ими. Даже представители левого "Альянса-90/зеленые" защищали

расширение и НАТО, и ЕС. Но если объединение и расширение Европы застопорится,

есть некоторые причины полагать, что всплывет более националистическое

толкование немецкой концепции европейского "порядка" и станет тогда

потенциальным источником ущерба для европейской стабильности. Вольфганг Шойбле,

лидер христианских демократов в бундестаге и возможный преемник канцлера Коля,

выразил этот подход, когда заявил, что Германия не является больше "западным

бастионом против Востока; мы стали центром Европы", многозначительно добавив,

что "на протяжении долгого времени в средние века... Германия была вовлечена в

создание порядка в Европе (курсив мой. — З.Б.)"(4) . Согласно этим

представлениям, "Миттель-Европа" вместо того, чтобы быть регионом Европы, в

котором Германия имеет экономический перевес, стала бы зоной явного немецкого

превосходства, а равно и основой для более односторонней политики Германии по

отношению к Востоку и Западу.

-----------------

(4) Politiken Sondag. — 1996. — Aug. 2.

[94]

Европа тогда перестала бы быть евразийским плацдармом для американского

могущества и потенциальным трамплином для расширения глобальной демократической

системы в Евразию. Поэтому совершенно необходимо подтвердить недвусмысленную и

ощутимую поддержку объединению Европы. Хотя как в течение европейского

экономического восстановления, так и в Атлантическом оборонительном альянсе США,

часто провозглашая свою поддержку объединению Европы и поддерживая международное

сотрудничество в Европе, действовали так, как если бы предпочитали по

затруднительным экономическим и политическим вопросам иметь дело с отдельными

европейскими государствами, а не с Европейским Союзом как таковым. Выдвигавшиеся

время от времени Соединенными Штатами претензии на право голоса в процессе

принятия решений вели к усилению подозрений европейцев, что США поощряют

сотрудничество между ними только тогда, когда они следуют американским

указаниям, а не тогда, когда они вырабатывают европейскую политику. Создавать

такое впечатление неверно и вредно.

Американская приверженность европейскому единству — вновь убедительно заявленная

в совместной американо-европейской Мадридской декларации в декабре 1995 года —

будет выглядеть неискренней до тех пор, пока США не согласятся не только

недвусмысленно провозгласить, что они готовы принять результаты превращения

Европы в подлинную Европу, но и действовать соответственно. Для последней же

крайне важно было бы истинное партнерство с Соединенными Штатами вместо статуса

привилегированного, но все же младшего союзника. А истинное партнерство означает

разделение принятия решений, равно как и ответственности. Американская поддержка

этих побуждений помогла бы придать импульс межатлантическому диалогу и поощрила

бы европейцев к более серьезной сосредоточенности на той роли, которую поистине

значительная Европа могла бы играть в мире.

Возможно, в определенный момент действительно единый и мощный Европейский Союз

мог бы стать глобальным политическим соперником для Соединенных Штатов. Он,

несомненно, мог бы оказаться экономико-технологическим конкурентом, интересы

которого на Ближнем Востоке и где-либо еще расходятся с американскими. Но на

самом деле такая мощная и политически единодушная Европа

[95]

невозможна в обозримом будущем. В отличие от условий, господствовавших в Америке

во время образования Соединенных Штатов, существуют глубокие исторические корни

жизнеспособности европейских государств-наций, а энтузиазм по поводу

многонациональной Европы, несомненно, идет на убыль.

Реальными альтернативами на ближайшие одно-два десятилетия являются либо

расширяющаяся и объединяющаяся Европа, которая преследует — хотя и нерешительно,

рывками — цель континентального единства, либо Европа в состоянии пата, которая

не пойдет много дальше своего нынешнего состояния интеграции и пределов

географического пространства, и, как вероятное продолжение пата, постепенно

дробящаяся Европа, где возобновится старое соперничество держав. В ситуации пата

самоотождествление Германии с Европой почти неизбежно ослабнет, вызвав более

националистическое толкование немецких государственных интересов. Для

Соединенных Штатов первый вариант, очевидно, наилучший, но чтобы он был

реализован, требуется стимулирующая поддержка.

На данном этапе нерешительного строительства Европы Соединенным Штатам

необязательно прямо вмешиваться в запутанные дискуссии относительно таких

вопросов: следует ли Европе принимать внешнеполитические решения большинством

голосов (эту позицию поддерживает в особенности Германия); стоит ли

Европарламенту взять на себя функции верховной законодательной власти, а

Еврокомиссии в Брюсселе стать, в сущности, исполнительной властью Европы;

необходимо ли смягчить график выполнения соглашения по европейскому

экономическому и валютному союзу; наконец, должна ли Европа быть широкой

конфедерацией или многоуровневым образованием с федеративным внутренним ядром и

до некоторой степени более расплывчатым внешним краем? Это вопросы, с которыми

европейцам нужно совладать в своем кругу, и более чем вероятно, что продвижение

по всем этим проблемам будет неравномерным, станет прерываться паузами и в

конечном счете продвигаться вперед только за счет сложных компромиссов.

Тем не менее есть основания полагать, что экономический и валютный союз

возникнет к 2000 году, может быть первоначально в составе 7—10 из нынешних 15

членов ЕС. Это ускорит экономическую интеграцию Европы и за пределами валютного

измерения, стимулируя в дальнейшем

[96]

ее политическую интеграцию. Таким образом, мало-помалу единая Европа с

внутренним более интегрированным ядром, а также более расплывчатым внешним слоем

будет все в большей степени становиться важным политическим действующим лицом на

евразийской шахматной доске.

Во всяком случае, Соединенным Штатам не следует создавать впечатление, что они

предпочитают более рыхлое, пусть даже и более широкое, европейское объединение.

Напротив, они должны словом и делом постоянно подтверждать свою готовность в

конечном счете иметь дело с ЕС как глобальным партнером Америки в сфере политики

и безопасности, а не просто как с региональным общим рынком, состоящим из стран

— союзниц США по НАТО. Чтобы сделать эти обязательства более заслуживающими

доверия и таким образом подняться в партнерстве выше риторики, можно было бы

предложить и начать совместное с ЕС планирование относительно новых двусторонних

межатлантических механизмов принятия решений.

Этот же принцип в равной мере относится к НАТО. Его сохранение жизненно важно

для межатлантических связей. По этому вопросу существует единодушное

американо-европейское согласие. Без НАТО Европа стала бы не только уязвимой, но

и почти немедленно политически расколотой. НАТО гарантирует ей безопасность и

обеспечивает прочный каркас для достижения европейского единства. Вот что делает

НАТО исторически столь жизненно необходимой для Европы.

Однако в то время, как Европа будет постепенно и нерешительно объединяться,

необходимо урегулирование внутренних процессов и устройства НАТО. По этому

вопросу французы имеют особое мнение. Невозможно однажды получить действительно

единую Европу и при этом иметь альянс, остающийся объединенным на основе одной

сверхдержавы плюс 15 зависимых государств. Раз Европа начинает обретать

собственную подлинную политическую идентичность с ЕС, во все большей степени

берущим на себя функции наднационального правительства, НАТО придется измениться

на основе формулы 1+1 (США+ЕС).

Это произойдет не скоро и не вдруг. Продвижение в этом направлении, повторим,

будет нерешительным. Но такое продвижение необходимо будет отразить в

существующей организации альянса, дабы отсутствие подобной корректи-

[97]

ровки само по себе не стало препятствием для дальнейшего продвижения.

Значительным шагом в этом направлении было принятое в 1996 году решение НАТО об

образовании Объединенной совместной оперативной группы, что предусматривает,

таким образом, возможность неких чисто европейских военных инициатив, основанных

на натовском обеспечении, а также на системе командования, контроля, связи и

разведки альянса. Большая готовность США учесть требования Франции об увеличении

роли Западноевропейского союза в НАТО, особенно в отношении командования и

принятия решений, также явилась бы знаком более подлинной поддержки Соединенными

Штатами европейского единства и помогла бы до некоторой степени сгладить

расхождения между США и Францией относительно будущего европейского

самоопределения.

В дальнейшем ЗЕС может включить в себя некоторые страны — члены ЕС, которые по

различным геополитическим или историческим причинам могут не стремиться к

членству в НАТО. Это могло бы коснуться Финляндии, Швеции или, возможно, даже

Австрии, каждая из которых уже получила статус наблюдателя в ЗЕС(5). Другие

государства могут также преследовать цель подключения к ЗЕС в качестве

предварительного этапа перед возможным членством в НАТО. ЗЕС мог бы также в

определенный момент принять решение создать нечто подобное натовской программе

"Партнерство ради мира" с прицелом на потенциальных членов ЕС. Все это помогло

бы сплести более широкую сеть сотрудничества в области безопасности в Европе,

простирающуюся за формальные границы Североатлантического альянса.

Между тем, пока возникает более обширная и единая Европа — а это даже при самых

благоприятных условиях

-----------------

(5) Примечательно, что и в Финляндии, и в Швеции влиятельные деятели стали

обсуждать возможность сотрудничества с НАТО. В мае 1996 года командующий

финскими вооруженными силами, по сообщениям шведских СМИ, поднял вопрос о

возможности определенного базирования НАТО на норвежской земле, а в августе 1996

года Комитет по обороне шведского парламента совершил действие, симптоматичное

для постепенного дрейфа к более тесному сотрудничеству с НАТО в сфере

безопасности, выдвинув рекомендацию о присоединении Швеции к Западноевропейской

группе по вооружениям (ЗЕГВ), к которой принадлежат только члены НАТО.

[98]

произойдет не скоро, — Соединенным Штатам придется тесно сотрудничать и с

Францией, и с Германией, с тем чтобы помочь возникновению более единой и

обширной Европы. Таким образом, в отношении Франции главной дилеммой

американской политики и далее будет вопрос: как вовлечь Францию в более тесную

атлантическую политическую и военную интеграцию, не подвергнув риску

американо-германские связи? А в отношении Германии: как использовать доверие США

германскому лидерству в атлантистской Европе, не вызвав тревоги во Франции и

Великобритании, так же как и в других европейских странах?

Более доказуемая гибкость Соединенных Штатов относительно будущей модели альянса

была бы в конечном счете полезна для поддержки Францией его расширения в

восточном направлении. В конце концов, зона объединенной военной ответственности

по обе стороны Германии более жестко закрепила бы последнюю в многостороннем

каркасе, а это имело бы значение для Франции. Кроме того, расширение альянса

увеличило бы возможность того, что "веймарский треугольник" (в составе Германии,

Франции и Польши) мог бы стать изящным средством для того, чтобы уравновесить

лидерство Германии в Европе. Несмотря на то что Польша полагается на германскую

поддержку в своем стремлении вступить в НАТО (и несмотря на недавние и

продолжающиеся колебания Франции относительно подобного расширения), будь она

внутри альянса, общая франко-польская геополитическая перспектива имела бы

большие шансы на возникновение.

В любом случае Вашингтону не следует упускать из виду тот факт, что Франция

является единственным оппонентом в краткосрочной перспективе по вопросам,

имеющим отношение к европейской идентичности или к внутренней деятельности НАТО.

Более важно держать в уме тот факт, что Франция — необходимый партнер в важном

деле, и постоянно приковывать демократическую Германию к Европе. Такова

историческая роль франко-германских взаимоотношений, и расширение на восток как

ЕС, так и НАТО увеличило бы важность этой взаимосвязи как внутреннего ядра

Европы. Наконец, Франция недостаточно сильна, чтобы препятствовать Соединенным

Штатам по геостратегическим принципам их европейской политики и чтобы

самостоятельно стать лидером Европы как таковой. Поэтому можно терпеть ее

странности и даже приступы раздражительности.

[99]

Также уместно отметить, что Франция играет поистине конструктивную роль в

Северной Африке и франкоговорящих африканских странах. Она является необходимым

партнером Марокко и Туниса, одновременно выполняя стабилизирующие функции в

Алжире. Для такой вовлеченности французов существует значительная внутренняя

причина: в настоящее время во Франции проживает около 5 млн. мусульман. Таким

образом, Франция сделала крайне важную ставку на стабильность и спокойное

развитие Северной Африки. Но эта заинтересованность полезна и в более широком

плане — для европейской безопасности. Без ощущения Францией своей миссии южный

фланг Европы был бы гораздо более нестабильным и угрожаемым. Весь Юг Европы

становится все более озабоченным социально-политической угрозой, исходящей от

нестабильности на всем протяжении южного берега Средиземноморья. Значительная

обеспокоенность Франции тем, что творится по ту сторону Средиземного моря,

имеет, таким образом, непосредственное отношение к вопросам безопасности НАТО, и

это соображение должно приниматься в расчет, когда Соединенным Штатам порой

приходится справляться с преувеличенными претензиями Франции на особый статус

лидера.

Иное дело Германия. Ее доминирующая роль неоспорима, но необходимо соблюдать

осторожность при любой публичной поддержке германского лидерства в Европе. Это

лидерство может быть выгодно некоторым государствам в Центральной Европе,

которые ценят германскую предприимчивость в интересах расширения Европы на

восток, и оно может удовлетворять западноевропейцев до тех пор, пока следует в

русле первенства США, однако в долгосрочной перспективе строительство Европы не

может на нем основываться. Слишком много воспоминаний еще живо, слишком многие

страхи могут выйти на поверхность. Европа, сконструированная и возглавляемая

Берлином, — просто неосуществимая идея. Вот почему Германии нужна Франция,

Европе нужна франко-германская взаимосвязь, а США не могут выбирать между

Германией и Францией.

Существенным моментом в отношении расширения НАТО является то, что это процесс,

неразрывно связанный с расширением самой Европы. Если Европейский Союз должен

стать географически более широким сообществом — с более интегрированным

франко-германским ведущим ядром и менее интегрированными внешними слоями — и

если

[100]

такая Европа должна основывать свою безопасность на продолжении альянса с США,

то отсюда следует, что ее геополитически наиболее угрожаемую часть, Центральную

Европу, нельзя демонстративно лишить ощущения безопасности, которое присуще

остальной Европе благодаря наличию Североатлантического альянса. В этом Америка

и Германия согласны. Для них импульс к расширению — политический, исторический и

созидательный. Этим импульсом не руководят ни враждебность к России, ни страх

перед нею, ни желание ее изолировать.

Следовательно, Соединенные Штаты должны особенно тесно работать с Германией,

содействуя расширению Европы на восток. Американо-германское сотрудничество и

совместное лидерство в этом вопросе необходимы. Расширение произойдет, если

Соединенные Штаты и Германия будут совместно побуждать других союзников по НАТО

сделать шаг и либо эффективно находить определенные договоренности с Россией,

если она желает пойти на компромисс (см. главу 4), либо действовать напористо, в

твердой уверенности, что задача построения Европы не может зависеть от

возражений Москвы. Совместное американо-германское давление будет особенно

необходимо для того, чтобы добиться обязательного единодушного согласия всех

членов НАТО, и ни один из последних не сможет отказать, если США и Германия

вместе будут этого добиваться.

В конечном счете в процессе этих усилий на карту поставлена долгосрочная роль

США в Европе. Новая Европа еще только оформляется, и если эта новая Европа

должна геополитически остаться частью "евроатлантического" пространства, то

расширение НАТО необходимо. В самом деле, всеобъемлющая политика США для Евразии

в целом будет невозможна, если усилия по расширению НАТО, до сих пор

предпринимавшиеся Соединенными Штатами, потеряют темп и целеустремленность. Эта

неудача дискредитировала бы американское лидерство, разрушила бы идею

расширяющейся Европы, деморализовала бы центральноевропейцев, и могла бы вновь

разжечь ныне спящие или умирающие геополитические устремления России в

Центральной Европе. Для Запада это был бы тяжелый удар по самим себе, который

причинил бы смертельный ущерб перспективам истинно европейской опоры любого

возможного здания евразийской безопасности, а для США, таким образом, это было

бы не только региональным, но и глобальным поражением.

[101]

Основным моментом, направляющим поступательное расширение Европы, должно быть

утверждение о том, что ни одна сила вне существующей межатлантической системы

безопасности не имеет права вето на участие любого отвечающего требованиям

государства Европы в европейской системе — а отсюда также в ее межатлантической

системе безопасности — и что ни одно отвечающее требованиям европейское

государство не должно быть заведомо исключено из возможного членства или в ЕС,

или в НАТО. В особенности сильно уязвимые и все более удовлетворяющие

требованиям государства Балтии имеют право знать, что со временем они также

могут стать полноправными членами обеих организаций и что тем временем не

возникнет угрозы их суверенитету без того, чтобы были затронуты интересы

расширяющейся Европы и ее американского партнера.

По существу, Запад — в особенности США и их западноевропейские союзники — должен

дать ответ на вопрос, красноречиво поставленный Вацлавом Гавелом в Аахене 15 мая

1996 г.:

"Я знаю, что ни Европейский Союз, ни Североатлантический альянс не могут вдруг

открыть свои двери всем тем, кто жаждет вступить в их ряды. Что оба они,

несомненно, могут сделать и что им следует сделать, пока еще не слишком поздно,

— это дать всей Европе, воспринимаемой как сфера общих интересов, ясную

уверенность в том, что они не являются закрытыми клубами. Им следует

сформулировать ясную и обстоятельную политику постепенного расширения, которая

бы не только содержала временной график, но также и объясняла логику этого

графика".

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАСПИСАНИЕ ЕВРОПЫ

Хотя на данном этапе окончательные восточные границы Европы не могут быть ни

твердо определены, ни окончательно установлены, в широком смысле слова Европа

представляет собой цивилизацию, ведущую свое происхождение от единых

христианских традиций. Западное, более узкое, определение Европы ассоциируется с

Римом и его историческим наследием. Однако к христианской традиции Евро-

[102]

 

Это действительно Европа

Карта XII

пы принадлежат также Византия и ее русское ортодоксальное ответвление. Таким

образом, в плане культуры "Европа" вмещает в себя более весомое понятие, нежели

просто Европа Петра, а Европа Петра, в свою очередь, является более объемным

определением, нежели просто Западная Европа, хотя в последние годы она

узурпировала название "Европа". Даже беглый взгляд на карту XII подтверждает тот

факт, что существующая ныне Европа просто не является целиком и полностью

Европой. Хуже того, это Европа, на территории которой находится нестабильная в

плане безопасности зона между Европой и Россией, которая может иметь негативный

эффект для обеих, неизбежно являясь ареной напряженности и соперничества.

Европа Карла Великого (ограниченная пределами Западной Европы) в силу

необходимости имела значение в период холодной войны, однако в настоящее время

такая Европа является аномалией. Это так, потому что, будучи

[103]

определенным типом цивилизации, образовавшаяся объединенная Европа, кроме того,

представляет собой определенный уклад и норму жизни, государственное устройство

по принципу совместного демократического правления, не обремененного ни

этническими, ни территориальными конфликтами. Эта Европа в рамках своих

официально установленных территориальных границ в настоящее время в значительной

степени меньше своего фактического потенциала. Некоторые из наиболее

прогрессивных и политически стабильных государств Центральной Европы,

приверженцы западных традиций Петра, такие как Республика Чехия, Польша, Венгрия

и, возможно, также Словения, несомненно соответствуют европейским требованиям и

готовы к членству в "Европе" и ее трансатлантическом объединении по проблемам

безопасности.

При нынешних обстоятельствах расширение блока НАТО на восток путем включения к

1999 году в его состав Польши, Республики Чехии и Венгрии представляется, по

всей видимости, вероятным. По завершении этого начального, но очень важного шага

любое последующее расширение союза скорее всего будет либо совпадать по времени,

либо последует за расширением Европейского Союза, которое, однако, представляет

собой более сложный процесс как по числу подготовительных этапов, так и в плане

удовлетворения требований, необходимых для членства (см. схему на стр. 104).

Таким образом, даже первый прием в Европейский Союз государств из Центральной

Европы представляется маловероятным ранее 2002 года или, видимо, даже в более

поздние сроки. Тем не менее только три первых новых члена НАТО присоединятся к

Европейскому Союзу, так сразу как Европейский Союз, так и НАТО будут вынуждены

заняться вопросом о членстве республик Балтии, Словении, Румынии, Болгарии,

Словакии и, в конце концов, вероятно, и Украины.

Следует особо отметить, что перспектива возможного членства уже оказывает

конструктивное влияние на положение дел и поведение стран-претендентов.

Понимание того, что ни Европейский Союз, ни НАТО не желают обременять себя

дополнительными конфликтами по поводу либо прав меньшинств, либо территориальных

притязаний стран — членов Союза друг к другу (противостояния Турции и Греции

вполне достаточно), уже означает для Словакии, Венгрии и Румынии необходимый

стимул для достиже-

[104]

Членство в Европейском Союзе:

заявление страны о вступлении в Союз(*)

Европейское государство представляет заявление о желании вступить в Союз на

рассмотрение в Совет Европейского Союза.

Совет обращается к Комиссии с просьбой высказать мнение относительно заявления.

Комиссия высказывает Совету свое мнение относительно заявления.

Совет единогласно принимает решение о начале переговоров по вопросу вступления

этой страны в Союз.

Комиссия вносит предложения, а Совет принимает их единогласно, о позициях,

которые надлежит занять Союзу в отношении страны-кандидата на предстоящих

переговорах о ее вступлении в Союз.

Союз, который представляет председатель Совета, проводит переговоры со

страной—кандидатом на вступление.

Между Союзом и страной-кандидатом достигается соглашение по проекту договора о

вступлении страны в Союз.

Договор о вступлении страны в Союз предлагается на рассмотрение Совету и

Европейскому парламенту.

Европейский парламент абсолютным большинством одобряет договор о вступлении

страны в Союз.

Совет единогласно утверждает договор о вступлении страны в Союз.

Страны—члены Союза и страны-кандидаты официально подписывают договор о

вступлении в Союз.

Страны—члены Союза и страны-кандидаты ратифицируют договор о вступлении в Союз.

После ратификации соглашение о вступлении в Союз вступает в силу.

--------------

(*) Схема подготовлена Центром стратегических и международных исследований.

Трехсторонней комиссии США—ЕС—Польша.

[105]

ния между собой компромиссных решении, отвечающих нормам, установленным Советом

Европы. Это же положение верно и для более общего принципа, заключающегося в

том, что только демократические государства могут удовлетворять критериям

членства. Желание "не остаться за бортом" оказывает важное положительное влияние

на новые демократии.

В любом случае должно быть аксиомой, что политическое единство и безопасность

Европы — понятия неделимые. В практическом плане фактически трудно представить

себе по-настоящему единую Европу без общих мер по обеспечению безопасности

совместно с Америкой. Из этого следует, что страны, готовые и приглашенные к

началу переговоров о вступлении в Европейский Союз, автоматически должны начиная

с этого времени рассматриваться в качестве субъектов вероятной защиты со стороны

НАТО.

В соответствии с этим процесс расширения Европы и распространение

трансатлантической системы безопасности будут, по всей видимости, носить

продуманный поэтапный характер. При условии продолжения Америкой и Западной

Европой предпринимаемых усилий умозрительный, но вместе с тем

осторожно-реалистический график этих этапов мог бы быть следующим:

1. К 1999 году первые новые члены — страны Центральной Европы будут приняты в

НАТО, хотя их вступление в Европейский Союз произойдет, вероятно, не ранее

2002—2003 годов.

2. Тем временем Европейский Союз начнет переговоры с Балтийскими республиками об

их вступлении в блок, а НАТО подобным же образом начнет продвигаться вперед в

вопросе о членстве этих республик, а также Румынии, с тем чтобы завершить этот

процесс к 2005 году. В это же время другие Балканские государства могут, по всей

видимости, также получить право на допуск в блок.

3. Вступление в НАТО стран Балтии подтолкнет скорее всего Швецию и Финляндию

также к рассмотрению вопроса о членстве в НАТО.

4. Где-то между 2005 и 2010 годами Украина, особенно тогда, когда она добьется

значительного прогресса в проведении реформ внутри страны и тем самым более

четко определится как страна Центральной Европы, должна быть

[106]

готова к серьезным переговорам как с Европейским Союзом, так и с НАТО.

Тем временем франко-германо-польское сотрудничество с ЕС и НАТО будет, вероятно,

значительно расширено, особенно в области обороны. Это сотрудничество могло бы

стать своего рода западной сердцевиной любых более широких европейских мер по

обеспечению безопасности, которые в конечном счете могут распространяться как на

Россию, так и на Украину. Учитывая особую геополитическую заинтересованность

Германии и Польши в независимости Украины, вполне возможной представляется такая

ситуация, при которой Украина постепенно будет втянута в особые

франко-германо-польские отношения. К 2010 году франко-германо-польско-украинское

сотрудничество, которое будет охватывать примерно 230 млн. человек, может,

видимо, превратиться в партнерство, углубляющее геостратегическое взаимодействие

в Европе (см. карту XIII).

Вопрос о том, будет ли вышеизложенный сценарий развиваться в таком неопасном

русле или в контексте нарастания напряженности с Россией, представляется

чрезвычайно важным. Россию необходимо постоянно заверять в том, что двери в

Европу открыты, как и двери для ее окончательного участия в расширяющейся

трансатлантической системе безопасности и, вероятно в будущем, в новой

трансъевразийской системе безопасности. Для придания обоснованности таким

заверениям следует обдуманно и взвешенно способствовать развитию связей между

Россией и Европой в различных сферах. (О взаимоотношениях России с Европой и о

роли Украины в этом аспекте более подробно мы поговорим в следующей главе.)

Если Европа преуспеет как в процессе объединения, так и в процессе расширения и

если Россия тем временем успешно справится с процессом демократической

консолидации и социальной модернизации, то в определенный момент Россия также

может стать подходящей кандидатурой для установления более органичных

взаимоотношений с Европой. Это, в свою очередь, может сделать возможным

окончательное объединение трансатлантической системы безопасности с

трансконтинентальной евразийской системой безопасности. Однако вопрос об

официальном членстве России как о практической реальности до определенного

времени не будет подниматься, и это, помимо прочего, еще одна причина для того,

чтобы бессмысленно не захлопывать перед ней двери.

[107]

 

После 2010 года: главное ядро безопасности Европы

Карта XIII

Из всего вышесказанного можно сделать следующий вывод: с концом Европы

ялтинского образца чрезвычайно важно, чтобы не было возврата к Европе образца

Версаля. Конец раздела Европы не должен стать шагом назад, к Европе ссорящихся

между собой государств-наций. Наоборот, этот процесс должен стать отправным

моментом для формирования более обширной и все в большей мере объединяющейся

Европы, усиленной благодаря расширенному блоку НАТО и представляющейся еще более

защищенной за счет конструктивного сотрудничества с Россией в области

безопасности. Следовательно, главная геостратегическая цель Америки в Европе

может быть сформулирована весьма просто: путем более искреннего

трансатлантического партнерства укреплять американский плацдарм на Евразийском

континенте, с тем чтобы растущая Европа могла стать еще более реальным

трамплином для продвижения в Евразию международного демократического порядка и

сотрудничества.

[108]

 

 

ГЛАВА 4

ЧЕРНАЯ ДЫРА

Распад в конце 1991 года самого крупного по территории государства в мире

способствовал образованию "черной дыры" в самом центре Евразии. Это было похоже

на то, как если бы центральную и важную в геополитическом смысле часть суши

стерли с карты земли.

Для Америки эта новая и ставящая в тупик геополитическая ситуация представляет

серьезный вызов. Понятно, что незамедлительная ответная задача заключалась в

уменьшении возможности возникновения политической анархии либо возрождения

враждебной диктатуры в распадающемся государстве, все еще обладающем мощным

ядерным арсеналом. Долгосрочная же задача состоит в следующем: каким образом

оказать поддержку демократическим преобразованиям в России и ее экономическому

восстановлению и в то же время не допустить возрождения вновь евразийской

империи, которая способна помешать осуществлению американской геостратегической

цели формирования более крупной евроатлантической системы, с которой в будущем

Россия могла бы быть прочно и надежно связана.

НОВОЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РОССИИ

Крах Советского Союза стал заключительным этапом постепенного распада мощного

китайско-советского коммунистического блока, который за короткий промежуток вре-

[109]

мени сравнялся, а в некоторых зонах даже превзошел границы владений Чингисхана.

Однако более современный трансконтинентальный евроазиатский блок просуществовал

недолго; уже отпадение от него Югославии Тито и неповиновение Китая Мао

свидетельствовали об уязвимости коммунистического лагеря перед лицом

националистических устремлений, которые, как оказалось, сильнее идеологических

уз. Китайско-советский блок просуществовал около десяти, Советский Союз —

примерно 70 лет.

Однако в геополитическом плане еще более значительным событием явился развал

многовековой, с центром правления в Москве, великой Российской державы. Распад

этой империи был ускорен общим социально-экономическим и политическим крахом

советской системы, хотя большая часть ее болезней оставалась затушеванной почти

до самого конца благодаря системе секретности и самоизоляции. Поэтому мир был

ошеломлен кажущейся быстротой саморазрушения Советского Союза. В течение всего

лишь двух недель декабря 1991 года сначала о роспуске Советского Союза

демонстративно заявили главы республик России, Украины и Белоруссии, затем

официально он был заменен на более неопределенное образование, названное

Содружеством Независимых Государств, объединившим все советские республики,

кроме балтийских; далее советский президент неохотно ушел в отставку, а

советский флаг был спущен с башни Кремля; и наконец, Российская Федерация — в

настоящее время преимущественно русское национальное государство с общей

численностью населения в 150 млн. человек — появилась на арене в качестве

преемницы де-факто бывшего Советского Союза, в то время как остальные республики

— насчитывающие еще 150 млн. человек — утверждали в разной степени свои права на

независимость и суверенитет.

Крах Советского Союза вызвал колоссальное геополитическое замешательство. В

течение 14 дней россияне, которые вообще-то даже меньше были осведомлены, чем

внешний мир, о приближающемся распаде Советского Союза, неожиданно для себя

обнаружили, что они более не являются хозяевами трансконтинентальной империи, а

границы других республик с Россией стали теми, какими они были с Кавказом в

начале 1800-х годов, со Средней Азией — в середине 1800-х и, что намного более

драматично и болезненно, с Западом — приблизительно в 1600 году, сразу же пос-

[110]

ле царствования Ивана Грозного. Потеря Кавказа способствовала появлению

стратегических опасений относительно возобновления влияния Турции; потеря

Средней Азии породила чувство утраты значительных энергетических и минеральных

ресурсов, равно как и чувство тревоги в связи с потенциальной мусульманской

проблемой; независимость Украины бросила вызов притязаниям России на

божественное предназначение быть знаменосцем всего панславянского сообщества.

Пространство, веками принадлежавшее царской империи и в течение трех четвертей

века Советскому Союзу под главенством русских, теперь заполнено дюжиной

государств, большинство из которых (кроме России) едва ли готовы к обретению

подлинного суверенитета; к тому же численность населения этих государств тоже

разная: от довольно крупной Украины, имеющей 52 млн. человек, и до Армении,

насчитывающей всего 3,5 млн. Их жизнеспособность представлялась сомнительной, в

то время как готовность Москвы постоянно приспосабливаться к новой реальности

также выглядела непредсказуемой. Исторический шок, который испытали русские, был

усилен еще и тем, что примерно 20 млн. человек, говорящих по-русски, в настоящее

время постоянно проживают на территории иностранных государств, где политическое

господство находится в руках все более националистически настроенных элит,

решивших утвердить свою национальную самобытность после десятилетий более или

менее принудительной русификации.

Крах Российской империи создал вакуум силы в самом центре Евразии. Слабость и

замешательство были присущи не только новым, получившим независимость

государствам, но и самой России: потрясение породило серьезный кризис всей

системы, особенно когда политический переворот дополнился попыткой разрушить

старую социально-экономическую модель советского общества. Травма нации

усугубилась военным вмешательством России в Таджикистане, обусловленным

опасениями захвата мусульманами этого нового независимого государства, но в еще

большей степени она была обострена трагическим, кровавым, невероятно дорогим как

в политическом, так и в экономическом плане вторжением России в Чечню. Самым

болезненным в этой ситуации является осознание того, что авторитет России на

международной арене в значительной степени подорван; прежде одна из двух ведущих

мировых сверхдержав в насто-

[111]

ящее время в политических кругах многими оценивается просто как региональная

держава "третьего мира", хотя по-прежнему и обладающая значительным, но все

более и более устаревающим ядерным арсеналом.

Образовавшийся геополитический вакуум увеличивался в связи с размахом

социального кризиса в России. Коммунистическое правление в течение трех

четвертей века причинило беспрецедентный биологический ущерб российскому народу.

Огромное число наиболее одаренных и предприимчивых людей были убиты или пропали

без вести в лагерях ГУЛАГа, и таких людей насчитывается несколько миллионов.

Кроме того, страна также несла потери во время первой мировой войны, имела

многочисленные жертвы в ходе затяжной гражданской войны, терпела зверства и

лишения во время второй мировой войны. Правящий коммунистический режим навязал

удушающую ортодоксальную доктрину всей стране, одновременно изолировав ее от

остального мира. Экономическая политика страны была абсолютно индифферентна к

экологическим проблемам, в результате чего значительно пострадали как окружающая

среда, так и здоровье людей. Согласно официальным статистическим данным России,

к середине 90-х годов только примерно 40% от числа новорожденных появлялись на

свет здоровыми, в то время как приблизительно пятая часть от числа всех

российских первоклассников страдала задержкой умственного развития.

Продолжительность жизни у мужчин сократилась до 57,3 года, и русских умирало

больше, чем рождалось. Социальные условия в России фактически соответствовали

условиям страны "третьего мира" средней категории.

Невозможно преувеличить ужасы и страдания, выпавшие на долю русских людей в

течение этого столетия. Едва ли можно найти хоть одну русскую семью, которая

имела бы возможность нормального цивилизованного существования. Рассмотрим

социальные последствия следующих событий:

• русско-японская война 1905 года, окончившаяся унизительным поражением России;

• первая "пролетарская" революция 1905 года, породившая многочисленные акты

городского насилия;

• первая мировая война 1914—1917 годов, явившаяся причиной миллионных жертв и

многочисленных нарушений в экономике;

[112]

• гражданская война 1918—1921 годов, унесшая еще несколько миллионов

человеческих жизней и опустошившая страну;

• русско-польская война 1919—1920 годов, закончившаяся поражением России;

• создание системы ГУЛАГа в начале 20-х годов, включая уничтожение

представителей элиты предреволюционного периода и их массовое бегство из России;

• процессы индустриализации и коллективизации в начале и середине 30-х годов

породили массовый голод и миллионы смертей на Украине и в Казахстане;

• "великая чистка и террор" в середине и конце 30-х годов, когда миллионы

заключенных находились в трудовых лагерях, более миллиона человек были

расстреляны, несколько миллионов умерли в результате безжалостного обращения;

• вторая мировая война 1941—1945 годов, принесшая многомиллионные военные и

гражданские жертвы и сильные разрушения в экономике;

• возобновление сталинского террора в конце 40-х годов вновь повлекло за собой

массовые аресты и казни;

• 44-летний период гонки вооружений с Соединенными Штатами, начавшийся в конце

40-х и продолжавшийся до конца 80-х годов, явился причиной разорения

государства;

• попытки насаждения советской власти в зоне Карибского бассейна, на Ближнем

Востоке и в Африке в течение 70 — 80-х годов подорвали экономику страны;

• затяжная война в Афганистане 1979—1989 годов сильно подорвала потенциал

страны;

• неожиданный крах Советского Союза, сопровождавшийся гражданскими беспорядками

в стране, болезненным экономическим кризисом, кровопролитной и унизительной

войной в Чечне.

Не только кризис внутри страны и потеря международного статуса мучительно

тревожат Россию, особенно представителей русской политической элиты, но и

геополити-

[113]

 

Утрата идеологического контроля и сокращение империи

Карта XIV

[114]

ческое положение России, также оказавшееся неблагоприятным. На Западе вследствие

процесса распада Советского Союза границы России существенно изменились в

неблагоприятную для нее сторону, а сфера ее геополитического влияния серьезно

сократилась (см. карту XIV). Прибалтийские государства находились под контролем

России с 1700-х годов, и потеря таких портов, как Рига и Таллинн, сделала доступ

России к Балтийскому морю более ограниченным, причем в зонах, где оно зимой

замерзает. Хотя Москва и сумела сохранить политическое главенствующее положение

в новой, получившей официальный статус независимости, но в высшей степени

русифицированной Беларуси, однако еще далеко не ясно, не одержит ли в конечном

счете и здесь верх националистическая инфекция. А за границами бывшего

Советского Союза крах Организации Варшавского договора означал, что бывшие

сателлиты Центральной Европы, среди которых на первое место выдвинулась Польша,

быстрыми темпами склоняются в сторону НАТО и Европейского Союза.

Самым беспокоящим моментом явилась потеря Украины. Появление независимого

государства Украины не только вынудило всех россиян переосмыслить характер их

собственной политической и этнической принадлежности, но и обозначило большую

геополитическую неудачу Российского государства. Отречение от более чем

300-летней российской имперской истории означало потерю потенциально богатой

индустриальной и сельскохозяйственной экономики и 52 млн. человек, этнически и

религиозно наиболее тесно связанных с русскими, которые способны были превратить

Россию в действительно крупную и уверенную в себе имперскую державу.

Независимость Украины также лишила Россию ее доминирующего положения на Черном

море, где Одесса служила жизненно важным портом для торговли со странами

Средиземноморья и всего мира в целом.

Потеря Украины явилась геополитически важным моментом по причине существенного

ограничения геостратегического выбора России. Даже без Прибалтийских республик и

Польши Россия, сохранив контроль над Украиной, могла бы все же попытаться не

утратить место лидера в решительно действующей евразийской империи, внутри

которой Москва смогла бы подчинить своей воле неславянские народы южного и

юго-восточного регионов бывшего

[115]

Советского Союза. Однако без Украины с ее 52-миллионным славянским населением

любая попытка Москвы воссоздать евразийскую империю способствовала бы, по всей

видимости, тому, что в гордом одиночестве Россия оказывалась запутавшейся в

затяжных конфликтах с поднявшимися на защиту своих национальных и религиозных

интересов неславянскими народами; война с Чечней является, вероятно, просто

первым тому примером. Более того, принимая во внимание снижение уровня

рождаемости в России и буквально взрыв рождаемости в республиках Средней Азии,

любое новое евразийское государство, базирующееся исключительно на власти

России, без Украины неизбежно с каждым годом будет становиться все менее

европейским и все более азиатским.

Потеря Украины явилась не только центральным геополитическим событием, она также

стала геополитическим катализатором. Именно действия Украины — объявление ею

независимости в декабре 1991 года, ее настойчивость в ходе важных переговоров в

Беловежской пуще о том, что Советский Союз следует заменить более свободным

Содружеством Независимых Государств, и особенно неожиданное навязывание, похожее

на переворот, украинского командования над подразделениями Советской Армии,

размещенными на украинской земле, — помешали СНГ стать просто новым

наименованием более федерального СССР. Политическая самостоятельность Украины

ошеломила Москву и явилась примером, которому, хотя вначале и не очень уверенно,

затем последовали другие советские республики.

Потеря Россией своего главенствующего положения на Балтийском море повторилась и

на Черном море не только из-за получения Украиной независимости, но также еще и

потому, что новые независимые государства Кавказа — Грузия, Армения и

Азербайджан — усилили возможности Турции по восстановлению однажды утраченного

влияния в этом регионе. До 1991 года Черное море являлось отправной точкой

России в плане проекции своей военно-морской мощи на район Средиземноморья.

Однако к середине 90-х годов Россия осталась с небольшой береговой полосой

Черного моря и с неразрешенным спорным вопросом с Украиной о правах на

базирование в Крыму остатков советского Черноморского флота, наблюдая при этом с

явным раздражением за проведением совместных, Украины с НАТО, во-

[116]

енно-морских и морских десантных маневров, а также за возрастанием роли Турции в

регионе Черного моря. Россия также подозревала Турцию в оказании эффективной

помощи силам сопротивления в Чечне.

Далее к юго-востоку геополитический переворот вызвал аналогичные существенные

изменения статуса России в зоне Каспийского бассейна и в Средней Азии в целом.

До краха Советского Союза Каспийское море фактически являлось российским озером,

небольшой южный сектор которого находился на границе с Ираном. С появлением

независимого и твердо националистического Азербайджана — позиции которого были

усилены устремившимися в эту республику нетерпеливыми западными нефтяными

инвесторами — и таких же независимых Казахстана и Туркменистана Россия стала

только одним из пяти претендентов на богатства Каспийского моря. Россия более не

могла уверенно полагать, что по собственному усмотрению может распоряжаться

этими ресурсами.

Появление самостоятельных независимых государств Средней Азии означало, что в

некоторых местах юго-восточная граница России была оттеснена в северном

направлении более чем на тысячу миль. Новые государства в настоящее время

контролируют большую часть месторождений минеральных и энергетических ресурсов,

которые обязательно станут привлекательными для иностранных государств.

Неизбежным становится то, что не только представители элиты, но вскоре и простые

люди в этих республиках будут становиться все более и более националистически

настроенными и, по всей видимости, будут все в большей степени придерживаться

мусульманской ориентации. В Казахстане, обширной стране, располагающей огромными

запасами природных ресурсов, но с населением почти в 20 млн. человек,

распределенным примерно поровну между казахами и славянами, лингвистические и

национальные трения, по-видимому, имеют тенденцию к усилению. Узбекистан — при

более однородном этническом составе населения, насчитывающего примерно 25 млн.

человек, и лидерах, делающих акцент на историческом величии страны, — становится

все более активным в утверждении нового постколониального статуса региона.

Туркменистан, который географически защищен Казахстаном от какого-либо прямого

контакта с Россией, активно налаживает и развивает новые связи с Ираном в целях

ослабле-

[117]

ния своей прежней зависимости от российской системы для получения доступа на

мировые рынки.

Республики Средней Азии, получающие поддержку Турции, Ирана, Пакистана и

Саудовской Аравии, не склонны торговать своим новым политическим суверенитетом

даже ради выгодной экономической интеграции с Россией, на что многие русские все

еще продолжают надеяться. По крайней мере, некоторая напряженность и

враждебность в отношениях этих республик с Россией неизбежны, хотя на основании

неприятных прецедентов с Чечней и Таджикистаном можно предположить, что нельзя

полностью исключать и возможности развития событий в еще более худшую сторону.

Для русских спектр потенциального конфликта с мусульманскими государствами по

всему южному флангу России (общая численность населения которых, вместе с

Турцией, Ираном и Пакистаном, составляет более 300 млн. человек) представляет

собой источник серьезной обеспокоенности.

И наконец, в момент краха советской империи Россия столкнулась с новой

угрожающей геополитической ситуацией также и на Дальнем Востоке, хотя ни

территориальные, ни политические изменения не коснулись этого региона. В течение

нескольких веков Китай представлял собой более слабое и более отсталое

государство по сравнению с Россией, по крайней мере в политической и военной

сферах. Никто из русских, обеспокоенных будущим страны и озадаченных

драматическими изменениями этого десятилетия, не в состоянии проигнорировать тот

факт, что Китай в настоящее время находится на пути становления и преобразования

в более развитое, более динамичное и более благополучное государство, нежели

Россия. Экономическая мощь Китая в совокупности с динамической энергией его

1,2-миллиардного населения существенно меняют историческое уравнение между двумя

странами с учетом незаселенных территорий Сибири, почти призывающих китайское

освоение.

Такая неустойчивая новая реальность не может не отразиться на чувстве

безопасности России по поводу ее территорий на Дальнем Востоке, равно как и в

отношении ее интересов в Средней Азии. В долгосрочной перспективе подобного рода

перемены могут даже усугубить геополитическую важность потери Россией Украины. О

стратегических последствиях такой ситуации для России очень хо-

[118]

рошо сказал Владимир Лукин, первый посол посткоммунистического периода России в

Соединенных Штатах, а позднее председатель Комитета по иностранным делам в

Госдуме:

"В прошлом Россия видела себя во главе Азии, хотя и позади Европы. Однако затем

Азия стала развиваться более быстрыми темпами... и мы обнаружили самих себя не

столько между "современной Европой" и "отсталой Азией", сколько занимающими

несколько странное промежуточное пространство между двумя "Европами""(1).

Короче говоря, Россия, являвшаяся до недавнего времени созидателем великой

территориальной державы и лидером идеологического блока государств-сателлитов,

территория которых простиралась до самого центра Европы и даже одно время до

Южно-Китайского моря, превратилась в обеспокоенное национальное государство, не

имеющее свободного географического доступа к внешнему миру и потенциально

уязвимое перед лицом ослабляющих его конфликтов с соседями на западном, южном и

восточном флангах. Только непригодные для жизни и недосягаемые северные

просторы, почти постоянно скованные льдом и покрытые снегом, представляются

безопасными в геополитическом плане.

ГЕОСТРАТЕГИЧЕСКАЯ ФАНТАСМАГОРИЯ

Таким образом, период исторического и стратегического замешательства в

постимперской России был неизбежен. Потрясающий развал Советского Союза и

особенно ошеломляющий и, в общем-то, неожиданный распад великой Российской

империи положили начало в России процессу широкого поиска души, широким дебатам

по вопросу о том, как в настоящее время должна Россия определять самое себя в

историческом смысле, появлению многочисленных публичных и частных суждений по

вопросам, которые в большинстве крупных стран даже не поднимаются: "Что есть

Россия? Где Россия? Что значит быть русским?"

-------------

(1) Our Security Predicament // Foreign Policy. — 1992. — No 88. — P. 60.

[119]

Это не просто теоретические вопросы: любой ответ на них наполнен значительным

геополитическим содержанием. Является ли Россия национальным государством,

основу которого составляют только русские, или Россия является по определению

чем-то большим (как Великобритания — это больше, чем Англия) и, следовательно,

ей судьбой назначено быть империей? Каковы — исторически, стратегически и

этнически — действительные границы России? Следует ли рассматривать независимую

Украину как временное отклонение в рамках этих исторических, стратегических и

этнических понятий? (Многие русские склонны считать именно так.) Чтобы быть

русским, должен ли человек быть русским с этнической точки зрения или он может

быть русским с политической, а не этнической точки зрения (т.е. быть

"россиянином" — что эквивалентно "британцу", а не "англичанину")? Например,

Ельцин и некоторые русские доказывали (с трагическими последствиями), что

чеченцев можно и даже должно считать русскими.

За год до крушения Советского Союза русский националист, один из тех, кто видел

приближающийся конец Союза, во всеуслышание заявил с отчаянием:

"Если ужасное несчастье, немыслимое для русских людей, все-таки произойдет и

государство разорвут на части и люди, ограбленные и обманутые своей 1000-летней

историей, внезапно останутся одни, когда их недавние "братья", захватив свои

пожитки, сядут в свои "национальные спасательные шлюпки" и уплывут от давшего

крен корабля, что ж, нам некуда будет податься... Русская государственность,

которая олицетворяет собой "русскую идею" политически, экономически и духовно,

будет создана заново. Она вберет в себя все лучшее из долгих 1000 лет

существования царизма и 70 советских лет, которые пролетели как одно

мгновение"(2).

Но как? Поиск ответа, который был бы приемлемым для русского народа и

одновременно реалистичным, осложняется историческим кризисом самого русского

государства. На протяжении практически всей своей истории это государство было

одновременно инструментом и территориальной экспансии, и экономического

развития. Это также было государ-

--------------

(2) Проханов А. Трагедия централизма // Литературная Россия. — 1990. — Янв. — С.

4—5.

[120]

ство, которое преднамеренно не представляло себя чисто национальным

инструментом, как это принято в западноевропейской традиции, но определяло себя

исполнителем специальной наднациональной миссии, с "русской идеей", разнообразно

определенной в религиозных, геополитических или идеологических рамках. Теперь же

в этой миссии ей внезапно отказали, когда государство уменьшилось территориально

до главным образом этнической величины.

Более того, постсоветский кризис русского государства (так сказать, его

"сущности") был осложнен тем фактом, что Россия не только внезапно лишилась

своей имперской миссионерской роли, но и оказалась под давлением своих

собственных модернизаторов (и их западных консультантов), которые, чтобы

сократить зияющий разрыв между социально отсталой Россией и наиболее развитыми

евразийскими странами, требуют, чтобы Россия отказалась от своей традиционной

экономической роли ментора, владельца и распорядителя социальными благами. Это

потребовало ни более ни менее как политически революционного ограничения роли

Российского государства на международной арене и внутри страны. Это стало

абсолютно разрушительным для большинства укоренившихся моделей образа жизни в

стране и усилило разъединяющий смысл геополитической дезориентации среди русской

политической элиты.

В этой запутанной обстановке, как и можно было ожидать, на вопрос: "Куда идет

Россия и что есть Россия?" — возникает множество ответов. Большая протяженность

России в Евразии давно способствовала тому, чтобы элита мыслила геополитически.

Первый министр иностранных дел постимперской и посткоммунистической России

Андрей Козырев вновь подтвердил этот образ мышления в одной из своих первых

попыток определить, как новая Россия должна вести себя на международной арене.

Меньше чем через месяц после распада Советского Союза он заметил: "Отказавшись

от мессианства, мы взяли курс на прагматизм... мы быстро пришли к пониманию, что

геополитика... заменяет идеологию"(3).

Вообще говоря, как реакция на крушение Советского Союза возникли три общих и

частично перекрывающихся геостратегических варианта, каждый из которых в

конечном счете связан с озабоченностью России своим статусом

--------------

(3) Российская газета. — 1992. — 12 янв.

[121]

по сравнению с Америкой и содержит некоторые внутренние варианты. Эти несколько

направлений мысли могут быть классифицированы следующим образом:

1. Приоритет "зрелого стратегического партнерства" с Америкой, что для некоторых

приверженцев этой идеи являлось на самом деле термином, под которым зашифрован

глобальный кондоминиум.

2. Акцент на "ближнее зарубежье" как на объект основного интереса России, при

этом одни отстаивают некую модель экономической интеграции при доминировании

Москвы, а другие также рассчитывают на возможную реставрацию некоторого

имперского контроля с созданием таким образом державы, более способной

уравновесить Америку и Европу.

3. Контральянс, предполагающий создание чего-то вроде евразийской

антиамериканской коалиции, преследующей цель снизить преобладание Америки в

Евразии.

Хотя первая идея первоначально доминировала среди членов новой правящей команды

президента Ельцина, второй вариант снискал известность в политических кругах

вскоре после первой идеи частично как критика геополитических приоритетов

Ельцина; третья идея возникла несколько позже, где-то в середине 90-х годов, в

качестве реакции на растущие настроения, что геостратегия постсоветской России

неясна и не работает. Как это случается, все три варианта оказались неуклюжими с

исторической точки зрения и разработанными на основе весьма фантасмагорических

взглядов на нынешние мощь, международный потенциал и интересы России за рубежом.

Сразу же после крушения Советского Союза первоначальная позиция Ельцина

отображала всегда лелеемую, но никогда не достигавшую полного успеха концепцию

русской политической мысли, выдвигаемую "прозападниками": Россия — государство

западного мира — должна быть частью Запада и должна как можно больше подражать

Западу в своем развитии. Эта точка зрения поддерживалась самим Ельциным и его

министром иностранных дел, при этом Ельцин весьма недвусмысленно осуждал русское

имперское наследие. Выступая в Киеве 19 ноября 1990 г. и высказывая мысли,

которые украинцы и чеченцы смогли впоследствии обернуть против него же, Ельцин

красноречиво заявил:

[122]

"Россия не стремится стать центром чего-то вроде новой империи... Россия лучше

других понимает пагубность такой роли, поскольку именно Россия долгое время

играла эту роль. Что это дало ей? Стали ли русские свободнее? Богаче?

Счастливее?.. История научила нас, что народ, который правит другими народами,

не может быть счастливым".

Сознательно дружественная позиция, занятая Западом, особенно Соединенными

Штатами, в отношении нового российского руководства ободрила постсоветских

"прозападников" в российском внешнеполитическом истеблишменте. Она усилила его

проамериканские настроения и соблазнила членов этого истеблишмента. Новым

лидерам льстило быть накоротке с высшими должностными лицами, формулирующими

политику единственной в мире сверхдержавы, и они легко впали в заблуждение, что

они тоже лидеры сверхдержавы. Когда американцы запустили в оборот лозунг о

"зрелом стратегическом партнерстве" между Вашингтоном и Москвой, русским

показалось, что этим был благословлен новый демократический американо-российский

кондоминиум, пришедший на смену бывшему соперничеству.

Этот кондоминиум будет глобальным по масштабам. Таким образом Россия будет не

только законным правопреемником бывшего Советского Союза, но и де-факто

партнером в мировом устройстве, основанном на подлинном равенстве. Как не устают

заявлять российские лидеры, это означает не только то, что остальные страны мира

должны признать Россию равной Америке, но и то, что ни одна глобальная проблема

не может обсуждаться или решаться без участия и/или разрешения России. Хотя

открыто об этом не говорилось, в эту иллюзию вписывается также точка зрения, что

страны Центральной Европы должны каким-то образом остаться, или даже решить

остаться, регионом, политически особо близким России. Роспуск Варшавского

договора и СЭВ не должен сопровождаться тяготением их бывших членов к НАТО или

даже только к ЕС.

Западная помощь тем временем позволит российскому правительству провести реформы

внутри страны, исключить вмешательство государства в экономику и создать условия

для укрепления демократических институтов. Восстановление Россией экономики, ее

специальный статус равноправного партнера Америки и просто ее привлека-

[123]

тельность побудят недавно образовавшиеся независимые государства— благодарные

России за то, что она не угрожает им, и все более осознающие выгоды некоего

союза с ней — к самой тесной экономической, а затем и политической интеграции с

Россией, расширяя таким образом пределы этой страны и увеличивая ее мощь.

Проблема с таким подходом заключается в том, что он лишен внешнеполитического и

внутриполитического реализма. Хотя концепция "зрелого стратегического

партнерства" и ласкает взор и слух, она обманчива. Америка никогда не

намеревалась делить власть на земном шаре с Россией, да и не могла делать этого,

даже если бы и хотела. Новая Россия была просто слишком слабой, слишком

разоренной 75 годами правления коммунистов и слишком отсталой социально, чтобы

быть реальным партнером Америки в мире. По мнению Вашингтона, Германия, Япония и

Китай по меньшей мере так же важны и влиятельны. Более того, по некоторым

центральным геостратегическим вопросам, представляющим национальный интерес

Америки, — в Европе, на Ближнем Востоке и на Дальнем Востоке — устремления

Америки и России весьма далеки от совпадения. Как только неизбежно начали

возникать разногласия — из-за диспропорций в сфере политической мощи, финансовых

затрат, технологических новшеств и культурной притягательности — идея "зрелого

стратегического партнерства" стала казаться дутой, и все больше русских считают

ее выдвинутой специально для обмана России.

Возможно, этого разочарования можно было бы избежать, если бы Америка раньше, во

время американо-российского "медового месяца", приняла концепцию расширения НАТО

и одновременно предложила России "сделку, от которой невозможно отказаться", а

именно — особые отношения сотрудничества между Россией и НАТО. Если бы Америка

четко и решительно приняла концепцию расширения альянса с оговоркой, что Россия

будет каким-либо образом включена в этот процесс, можно было бы, вероятно,

избежать возникшего у Москвы впоследствии чувства разочарования "зрелым

партнерством", а также прогрессирующего ослабления политических позиций

"прозападников" в Кремле.

Временем сделать это была вторая половина 1993 года, сразу же после того, как

Ельцин в августе подтвердил, что стремление Польши присоединиться к

трансатлантическому альянсу не противоречит "интересам России". Вместо этого

[124]

администрация Клинтона, тогда все еще проводившая политику "предпочтения

России", мучилась еще два года, в течение которых Кремль "сменил пластинку" и

стал все более враждебно относиться к появляющимся, но нерешительным сигналам о

намерении Америки расширить НАТО. К 1996 году, когда Вашингтон решил сделать

расширение НАТО центральной задачей политики Америки по созданию более крупного

и более безопасного евроатлантического сообщества, русские встали в жесткую

оппозицию. Следовательно, 1993 год можно считать годом упущенных исторических

возможностей.

Нельзя не признать, что не все тревоги России в отношении расширения НАТО лишены

законных оснований или вызваны недоброжелательством. Некоторые противники

расширения НАТО, разумеется, особенно в российских военных кругах,

воспользовались менталитетом времен холодной войны и рассматривают расширение

НАТО не как неотъемлемую часть собственного развития Европы, а скорее как

продвижение к границам России возглавляемого Америкой и все еще враждебного

альянса. Некоторые представители российской внешнеполитической элиты —

большинство из которых на самом деле бывшие советские должностные лица —

упорствуют в давней геостратегической точке зрения, что Америке нет места в

Евразии и что расширение НАТО в большей степени связано с желанием американцев

расширить свою сферу влияния. В некоторой степени их оппозиция связана с

надеждой, что не связанные ни с кем страны Центральной Европы однажды вернутся в

сферу геополитического влияния Москвы, когда Россия "поправится".

Но многие российские демократы также боялись, что расширение НАТО будет

означать, что Россия останется вне Европы, подвергнется политическому остракизму

и ее будут считать недостойной членства в институтах европейской цивилизации.

Отсутствие культурной безопасности усугубляло политические страхи, что сделало

расширение НАТО похожим на кульминацию давней политики Запада, направленной на

изолирование России, чтобы оставить ее одну — уязвимой для различных ее врагов.

Кроме того, российские демократы просто не смогли понять ни глубины возмущения

населения Центральной Европы более чем полувековым господством Москвы, ни

глубины их желания стать частью более крупной евроатлантической системы.

С другой стороны, возможно, что ни разочарования, ни ослабления российских

"прозападников" избежать было

[125]

нельзя. Новая российская элита, не единая сама по себе, с президентом и его

министром иностранных дел, неспособными обеспечить твердое геостратегическое

лидерство, не могла четко определить, чего новая Россия хочет в Европе, как не

могла и реалистично оценить имеющиеся ограничения, связанные со слабостью

России. Российские демократы, ведущие политические схватки, не смогли заставить

себя смело заявить, что демократическая Россия не против расширения

трансатлантического демократического сообщества и хочет входить в него. Мания

получить одинаковый с Америкой статус в мире затруднила политической элите отказ

от идеи привилегированного геополитического положения России не только на

территории бывшего Советского Союза, но и в отношении бывших стран — сателлитов

Центральной Европы.

Такое развитие обстановки сыграло на руку националистам, которые к 1994 году

начали вновь обретать голос, и милитаристам, которые к тому времени стали

критически важными для Ельцина сторонниками внутри страны. Их все более резкая и

временами угрожающая реакция на чаяния населения стран Центральной Европы лишь

усилила решимость бывших стран-сателлитов — помнящих о своем лишь недавно

обретенном освобождении от господства России — получить безопасное убежище в

НАТО.

Пропасть между Вашингтоном и Москвой углубилась еще больше из-за нежелания

Кремля отказаться от всех завоеванных Сталиным территорий. Западное общественное

мнение, особенно в Скандинавских странах, а также и в Соединенных Штатах было

особо встревожено двусмысленным отношением России к Прибалтийским республикам.

Признавая их независимость и не заставляя их стать членами СНГ, даже

демократические российские руководители периодически прибегали к угрозам, чтобы

добиться льгот для крупных сообществ русских колонистов, которых преднамеренно

поселили в этих странах во времена правления Сталина. Обстановка была еще больше

омрачена подчеркнутым нежеланием Кремля денонсировать секретное

германо-советское соглашение 1939 года, которое проложило дорогу насильственному

включению этих республик в состав Советского Союза. Даже через пять лет после

распада Советского Союза представители Кремля настаивали (в официальном

заявлении от 10 сентября 1996 г.), что в 1940 году Прибалтийские государства

добровольно "присоединились" к Советскому Союзу.

[126]

Российская постсоветская элита явно ожидала, что Запад поможет или, по крайней

мере, не будет мешать восстановлению главенствующей роли России в постсоветском

пространстве. Поэтому их возмутило желание Запада помочь получившим недавно

независимость постсоветским странам укрепиться в их самостоятельном политическом

существовании. Даже предупреждая, что "конфронтация с Соединенными Штатами... —

это вариант, которого следует избежать", высокопоставленные российские

аналитики, занимающиеся вопросами внешней политики США, доказывали (и не всегда

ошибочно), что Соединенные Штаты добиваются "реорганизации межгосударственных

отношений во всей Евразии... чтобы в результате на континенте было не одно

ведущее государство, а много средних, относительно стабильных и умеренно

сильных... но обязательно более слабых по сравнению с Соединенными Штатами как

по отдельности, так и вместе"(4).

В этом отношении Украина имела крайне важное значение. Все большая склонность

США, особенно к 1994 году, придать высокий приоритет американо-украинским

отношениям и помочь Украине сохранить свою недавно обретенную национальную

свободу рассматривалась многими в Москве — и даже "прозападниками" — как

политика, нацеленная на жизненно важные для России интересы, связанные с

возвращением Украины в конечном счете в общий загон. То, что Украина будет со

временем каким-то образом "реинтегрирована", остается догматом веры многих из

российской политической элиты(5). В результате геополитичес-

----------------

(4) Богатуров А. и Кременюк В. Американцы сами никогда не остановятся //

Независимая газета. — 1996. — 28 июня.

(5) Например, даже главный советник Ельцина Дмитрий Рюриков, которого

процитировал "Интерфакс" (20 ноября 1996 г.), считает Украину "временным

феноменом", а московская "Общая газета" (10 декабря 1996 г.) сообщила, что "в

обозримом будущем события в восточной части Украины могут поставить перед

Россией весьма трудную задачу. Массовые проявления недовольства... будут

сопровождаться призывами или даже требованиями, чтобы Россия забрала себе этот

регион. Довольно многие в Москве будут готовы поддержать такие планы".

Озабоченность стран Запада намерениями России явно не стала меньше из-за

притязаний России на Крым и Севастополь и таких провокационных действий, как

преднамеренное включение в конце 1996 года Севастополя в ежевечерние

телевизионные метеосводки для российских городов.

[127]

кие и исторические сомнения России относительно самостоятельного статуса Украины

лоб в лоб столкнулись с точкой зрения США, что имперская Россия не может быть

демократической.

Кроме того, имелись чисто внутренние доводы, что "зрелое стратегическое

партнерство" между двумя "демократиями" оказалось иллюзорным. Россия была

слишком отсталой и слишком уж опустошенной в результате коммунистического

правления, чтобы представлять собой жизнеспособного демократического партнера

Соединенных Штатов. И эту основную реальность не могла затушевать высокопарная

риторика о партнерстве. Кроме того, постсоветская Россия только частично порвала

с прошлым. Почти все ее "демократические" лидеры — даже если они искренне

разочаровались в советском прошлом — были не только продуктом советской системы,

но и бывшими высокопоставленными членами ее правящей элиты. Они не были в

прошлом диссидентами, как в Польше или Чешской Республике. Ключевые институты

советской власти — хотя и слабые, деморализованные и коррумпированные —

остались. Символом этой действительности и того, что коммунистическое прошлое

все еще не разжало своих объятий, является исторический центр Москвы: продолжает

существовать Мавзолей Ленина. Это равнозначно тому, что постнацистской Германией

руководили бы бывшие нацистские "гауляйтеры" среднего звена, которые

провозглашали бы демократические лозунги, и при этом мавзолей Гитлера продолжал

стоять в центре Берлина.

Политическая слабость новой демократической элиты усугублялась самим масштабом

экономического кризиса в России. Необходимость широких реформ — чтобы исключить

государство из экономики — вызвала чрезмерные ожидания помощи со стороны Запада,

особенно США. Несмотря на то что эта помощь, особенно со стороны Германии и США,

постепенно достигла больших объемов, она даже при самых лучших обстоятельствах

все равно не могла способствовать быстрому экономическому подъему. Возникшее в

результате социальное недовольство стало дополнительной поддержкой для растущего

круга разочарованных критиков, которые утверждают, что партнерство с

Соединенными Штатами было обманом, выгодным США, но наносящим ущерб России.

Короче говоря, в первые годы после крушения Советского Союза не существовало ни

объективных, ни субъектив-

[128]

ных предпосылок для эффективного глобального партнерства. Демократически

настроенные "прозападники" просто хотели очень многого, но сделать могли очень

мало. Они желали равноправного партнерства — или скорее кондоминиума — с США,

относительной свободы действий внутри СНГ и с геополитической точки зрения

"ничьей земли" в Центральной Европе. Однако их двойственный подход к советской

истории, отсутствие реализма во взглядах на глобальную власть, глубина

экономического кризиса и отсутствие широкой поддержки во всех слоях общества

означали, что они не смогут создать стабильной и подлинно демократической

России, наличие которой подразумевает концепция "равноправного партнерства".

России необходимо пройти через длительный процесс политических реформ, такой же

длительный процесс стабилизации демократии и еще более длительный процесс

социально-экономических преобразований, затем суметь сделать более существенный

шаг от имперского мышления в сторону национального мышления, учитывающего новые

геополитические реальности не только в Центральной Европе, но и особенно на

территории бывшей Российской империи, прежде чем партнерство с Америкой сможет

стать реально осуществимым геополитическим вариантом развития обстановки.

При таких обстоятельствах не удивительно, что приоритет в отношении "ближнего

зарубежья" стал основным элементом критики прозападного варианта, а также ранней

внешнеполитической альтернативой. Она базировалась на том доводе, что концепция

"партнерства" пренебрегает тем, что должно быть наиболее важным для России: а

именно ее отношениями с бывшими советскими республиками. "Ближнее зарубежье"

стало короткой формулировкой защиты политики, основной упор которой будет сделан

на необходимость воссоздания в пределах геополитического пространства, которое

когда-то занимал Советский Союз, некоей жизнеспособной структуры с Москвой в

качестве центра, принимающего решения. С учетом этого исходного условия широкие

слои общества пришли к согласию, что политика концентрирования на Запад,

особенно на США, приносит мало пользы, а стоит слишком дорого. Она просто

облегчила Западу пользование возможностями, созданными в результате крушения

Советского Союза.

Однако концепция "ближнего зарубежья" была большим "зонтиком", под которым могли

собраться несколько раз-

[129]

личных геополитических концепций. Эта концепция собрала под своими знаменами не

только сторонников экономического функционализма и детерминизма (включая

некоторых "прозападников"), которые верили, что СНГ может эволюционировать в

возглавляемый Москвой вариант ЕС, но и тех, кто видел в экономической интеграции

лишь один из инструментов реставрации империи, который может работать либо под

"зонтиком" СНГ, либо через специальные соглашения (сформулированные в 1996 г.)

между Россией и Беларусью или между Россией, Беларусью, Казахстаном и

Кыргызстаном; ее также разделяют романтики-славянофилы, выступающие за

"Славянский союз" России, Украины и Беларуси, и наконец, сторонники до некоторой

степени мистического представления о евразийстве как об основном определении

постоянной исторической миссии России.

В его самом узком смысле приоритет в отношении "ближнего зарубежья" включал

весьма разумное предложение, что Россия должна сначала сконцентрировать свои

усилия на отношениях с недавно образовавшимися независимыми государствами,

особенно потому, что все они остались привязанными к России реалиями специально

поощряемой советской политики стимулирования экономической взаимозависимости

среди них. Это имело и экономический, и геополитический смысл. "Общее

экономическое пространство", о котором часто говорили новые российские

руководители, было реалией, которая не могла игнорироваться лидерами недавно

образованных независимых государств. Кооперация и даже некоторая интеграция были

настоятельной экономической потребностью. Таким образом, содействие созданию

общих институтов стран СНГ, чтобы повернуть вспять вызванный политическим

распадом Советского Союза процесс экономической дезинтеграции и раздробления,

было не только нормальным, но и желательным.

Для некоторых русских содействие экономической интеграции было, таким образом,

функционально действенной и политически ответственной реакцией на то, что

случилось. Часто проводилась аналогия между ЕС и ситуацией, сложившейся после

распада СССР. Реставрация империи недвусмысленно отвергалась наиболее умеренными

сторонниками экономической интеграции. Например, в важном докладе, озаглавленном

"Стратегия для России", опубликованном уже в августе 1992 года Советом по

внешней и обо-

[130]

ронной политике группой известных личностей и высокопоставленных государственных

чиновников, "постимперская просвещенная интеграция" весьма аргументированно

отстаивалась как самая правильная программа действий для постсоветского

экономического пространства.

Однако упор на "ближнее зарубежье" не был просто политически мягкой доктриной

регионального экономического сотрудничества. В ее геополитическом содержании

имелся имперский контекст. Даже в довольно умеренном докладе в 1992 году

говорилось о восстановившейся России, которая в конечном счете установит

стратегическое партнерство с Западом, партнерство, в котором Россия будет

"регулировать обстановку в Восточной Европе, Средней Азии и на Дальнем Востоке".

Другие сторонники этого приоритета оказались более беззастенчивыми,

недвусмысленно заявляя об "исключительной роли" России на постсоветском

пространстве и обвиняя Запад в антироссийской политике, которую он проводит,

оказывая помощь Украине и прочим недавно образовавшимся независимым

государствам.

Типичным, но отнюдь не экстремальным примером стало суждение Ю. Амбарцумова,

председателя в 1993 году парламентского Комитета по иностранным делам и бывшего

сторонника приоритета партнерства, который открыто доказывал, что бывшее

советское пространство является исключительно российской сферой геополитического

влияния. В январе 1994 года его поддержал прежде энергичный сторонник приоритета

партнерства с Западом министр иностранных дел России Андрей Козырев, который

заявил, что Россия "должна сохранить свое военное присутствие в регионах,

которые столетиями входили в сферу ее интересов". И действительно, 8 апреля 1994

г. "Известия" сообщили, что России удалось сохранить не менее 28 военных баз на

территории недавно обретших независимость государств и линия на карте,

соединяющая российские военные группировки в Калининградской области, Молдове,

Крыму, Армении, Таджикистане и на Курильских островах, почти совпадает с линией

границы бывшего Советского Союза, как это видно из карты XV.

В сентябре 1995 года президент Ельцин издал официальный документ по политике

России в отношении СНГ, в котором следующим образом классифицировались цели

России:

[131]

 

Российские военные базы в бывшем советском пространстве

Карта XV

"Главной задачей политики России по отношению к СНГ является создание

экономически и политически интегрированного сообщества государств, которое будет

способно претендовать на подобающее ему место в мировом сообществе...

консолидация России в роли ведущей силы в формировании новой системы

межгосударственных политических и экономических отношений на постсоюзном

пространстве".

Следует отметить политический размах этого усилия, указание на отдельный субъект

права, претендующий на "свое" место в мировой системе, и на доминирующую роль

России внутри этого нового субъекта права. В соответствии с этим Москва

настаивала на укреплении политических и военных связей между Россией и недавно

возникшим СНГ: чтобы было создано единое военное командование, чтобы вооруженные

силы государств СНГ были связаны офици-

[132]

альным договором, чтобы "внешние" границы СНГ находились под централизованным

контролем (читай: контролем Москвы), чтобы российские войска играли решающую

роль в любых миротворческих операциях внутри СНГ и чтобы была сформулирована

общая внешняя политика стран СНГ, основные институты которого должны находиться

в Москве (а не в Минске, как первоначально было решено в 1991 г.), при этом

президент России должен председательствовать на проводимых СНГ встречах на

высшем уровне.

И это еще не все. В документе от сентября 1995 года также заявлялось, что

"в странах "ближнего зарубежья" должно гарантироваться распространение программ

российского телевидения и радио, должна оказываться поддержка распространению

российских изданий в регионе и Россия должна готовить национальные кадры для

стран СНГ.

Особое внимание должно быть уделено восстановлению позиций России в качестве

главного образовательного центра на постсоветском пространстве, имея в виду

необходимость воспитания молодого поколения в странах СНГ в духе дружеского

отношения к России".

Отражая подобные настроения, Государственная Дума России в начале 1996 года

зашла настолько далеко, что объявила ликвидацию Советского Союза юридически

недействительным шагом. Кроме того, весной того же года Россия подписала два

соглашения, обеспечивающих более тесную экономическую и политическую интеграцию

между Россией и наиболее сговорчивыми членами СНГ. Одно соглашение, подписанное

с большой помпой и пышностью, предусматривало создание союза между Россией и

Беларусью в рамках нового "Сообщества Суверенных Республик" (русское сокращение

"ССР" многозначительно напоминало сокращенное название Советского Союза —

"СССР"), а другое соглашение, подписанное Россией, Казахстаном, Беларусью и

Кыргызстаном, обусловливало создание в перспективе "Сообщества Объединенных

Государств". Обе инициативы отражали недовольство медленными темпами объединения

внутри СНГ и решимость России продолжать способствовать процессу объединения.

Таким образом, в акценте "ближнего зарубежья" на усиление центральных механизмов

СНГ соединились некото-

[133]

рые элементы зависимости от объективного экономического детерминизма с довольно

сильной субъективной имперской решимостью. Но ни то ни другое не дали более

философского и к тому же геополитического ответа на все еще терзающий вопрос:

"Что есть Россия, каковы ее настоящая миссия и законные границы?"

Это именно тот вакуум, который пыталась заполнить все более привлекательная

доктрина евразийства с ее фокусом также на "ближнее зарубежье". Отправной точкой

этой ориентации, определенной в терминологии, связанной скорее с культурой и

даже с мистикой, была предпосылка, что в геополитическом и культурном отношении

Россия не совсем европейская и не совсем азиатская страна и поэтому явно

представляет собой евразийское государство, что присуще только ей. Это —

наследие уникального контроля России над огромной территорией между Центральной

Европой и Тихим океаном, наследие империи, которую Москва создавала в течение

четырех столетий своего продвижения на восток. В результате этого продвижения

Россия ассимилировала многочисленные нерусские и неевропейские народы, приобретя

этим единую политическую и культурную индивидуальность.

Евразийство как доктрина появилось не после распада Советского Союза. Впервые

оно возникло в XIX веке, но стало более распространенным в XX столетии в

качестве четко сформулированной альтернативы советскому коммунизму и в качестве

реакции на якобы упадок Запада. Русские эмигранты особенно активно

распространяли эту доктрину как альтернативу советскому пути, понимая, что

национальное пробуждение нерусских народов в Советском Союзе требует

всеобъемлющей наднациональной доктрины, чтобы окончательный крах коммунизма не

привел также к распаду Великой Российской империи.

Уже в середине 20-х годов нынешнего столетия это было ясно сформулировано князем

Н.С. Трубецким, ведущим выразителем идеи евразийства, который писал, что

"коммунизм на самом деле является искаженным вариантом европеизма в его

разрушении духовных основ и национальной уникальности русского общества, в

распространении в нем материалистических критериев, которые фактически правят и

Европой, и Америкой...

[134]

Наша задача — создать полностью новую культуру, нашу собственную культуру,

которая не будет походить на европейскую цивилизацию... когда Россия перестанет

быть искаженным отражением европейской цивилизации... когда она снова станет

самой собой: Россией-Евразией, сознательной наследницей и носительницей великого

наследия Чингисхана"(6).

Эта точка зрения нашла благодарную аудиторию в запутанной постсоветской

обстановке. С одной стороны, коммунизм был заклеймен как предательство русской

православности и особой, мистической "русской идеи", а с другой стороны — было

отвергнуто западничество, поскольку Запад считался разложившимся, антирусским с

точки зрения культуры и склонным отказать России в ее исторически и

географически обоснованных притязаниях на эксклюзивный контроль над евразийскими

пространствами.

Евразийству был придан академический лоск много и часто цитируемым Львом

Гумилевым, историком, географом и этнографом, который в своих трудах

"Средневековая Россия и Великая Степь", "Ритмы Евразии" и "География этноса в

исторический период" подвел мощную базу под утверждение, что Евразия является

естественным географическим окружением для особого русского этноса, следствием

исторического симбиоза русского и нерусских народов — обитателей степей, который

в результате привел к возникновению уникальной евразийской культурной и духовной

самобытности. Гумилев предупреждал, что адаптация к Западу грозит русскому

народу потерей своих "этноса и души".

Этим взглядам вторили, хотя и более примитивно, различные российские

политики-националисты. Бывший вице-президент Александр Руцкой, например,

утверждал, что "из геополитического положения нашей страны ясно, что Россия

представляет собой единственный мостик между Азией и Европой. Кто станет

хозяином этих пространств, тот станет хозяином мира"(7). Соперник Ельцина по

президентским выборам 1996 года коммунист Геннадий Зюганов,

-----------------

(6) N. S. Trybetzkoy. The Legacy of Genghis Khan // Cross Currents. — 1990. — No

9. — P. 68.

(7) Interview with L'Espresso (Rome). — 1994. — July 15.

[135]

несмотря на свою приверженность марксизму-ленинизму, поддержал мистический

акцент евразийства на особой духовной и миссионерской роли русского народа на

обширных пространствах Евразии, доказывая, что России предоставлены таким

образом как уникальная культурная роль, так и весьма выгодное географическое

положение для того, чтобы играть руководящую роль в мире.

Более умеренный и прагматичный вариант евразийства был выдвинут и руководителем

Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. Столкнувшись в своей стране с расколом между

коренными казахами и русскими переселенцами, число которых почти одинаково, и

стремясь найти формулу, которая могла бы как-нибудь ослабить давление Москвы,

направленное на политическую интеграцию, Назарбаев выдвинул концепцию

"Евразийского союза" в качестве альтернативы безликому и неэффективному СНГ.

Хотя в его варианте отсутствовало мистическое содержание, свойственное более

традиционному евразийскому мышлению, и явно не ставилась в основу особая

миссионерская роль русских как лидеров Евразии, он был основан на той точке

зрения, что Евразия — определяемая географически в границах, аналогичных

границам Советского Союза, — представляет собой органичное целое, которое должно

также иметь и политическое измерение.

Попытка дать "ближнему зарубежью" наивысший приоритет в российском

геополитическом мышлении была в некоторой степени оправданна в том плане, что

некоторый порядок и примирение между постимперской Россией и недавно

образовавшимися независимыми государствами были абсолютно необходимыми с точки

зрения безопасности и экономики. Однако несколько сюрреалистический оттенок

большей части этой дискуссии придали давнишние представления о том, что

политическое "объединение" бывшей империи было некоторым образом желательным и

осуществимым, будь оно добровольным (по экономическим соображениям) или

следствием в конечном счете восстановления Россией утраченной мощи, не говоря

уже об особой евразийской или славянской миссии России.

В этом отношении в часто проводимом сравнении с ЕС игнорируется ключевое

различие: в ЕС, хотя в нем и наличествует особое влияние Германии, не доминирует

какое-либо одно государство, которое в одиночку затмевало бы остальные члены ЕС,

вместе взятые, по относительному

[136]

ВНП, численности населения или по территории. Не является ЕС также и наследником

какой-то национальной империи, освободившиеся члены которой подозревали бы, что

под "интеграцией" закодировано возрожденное подчинение. И даже в этом случае

легко представить себе, какой была бы реакция европейских стран, если бы

Германия официально заявила, что ее задача заключается в укреплении и расширении

ее руководящей роли в ЕС, как это прозвучало в сентябре 1995 года в официальном

заявлении России, цитировавшемся выше.

В аналогии с ЕС есть еще один недостаток. Открытые и относительно развитые

экономические системы западноевропейских стран были готовы к демократической

интеграции, и большинство западноевропейцев видели ощутимые экономические и

политические выгоды в такой интеграции. Менее богатые страны Западной Европы

также могли выиграть от значительных дотаций. В противоположность этому недавно

обретшие независимость государства видели в России политически нестабильное

государство, которое все еще лелеяло амбиции господствования, и препятствие с

экономической точки зрения их участию в мировой экономике и доступу к крайне

необходимым иностранным инвестициям.

Оппозиция идеям Москвы в отношении "интеграции" была особенно сильной на

Украине. Ее лидеры быстро поняли, что такая "интеграция", особенно в свете

оговорок России в отношении законности независимости Украины, в конечном счете

приведет к потере национального суверенитета. Кроме того, тяжелая рука России в

обращении с новым украинским государством: ее нежелание признать границы

Украины, ее сомнения в отношении права Украины на Крым, ее настойчивые

притязания на исключительный экстерриториальный контроль над Севастополем — все

это придало пробудившемуся украинскому национализму явную антирусскую

направленность. В процессе самоопределения во время критической стадии

формирования нового государства украинский народ, таким образом, переключился от

традиционной антипольской или антирумынской позиции на противостояние любым

предложениям России, направленным на большую интеграцию стран СНГ, на создание

особого славянского сообщества (с Россией и Беларусью), или Евразийского союза,

разоблачая их как имперские тактические приемы России.

[137]

Решимости Украины сохранить свою независимость способствовала поддержка извне.

Несмотря на то что первоначально Запад, и особенно Соединенные Штаты, запоздал

признать важное с точки зрения геополитики значение существования

самостоятельного украинского государства, к середине 90-х годов и США, и

Германия стали твердыми сторонниками самостоятельности Киева. В июле 1996 года

министр обороны США заявил: "Я не могу переоценить значения существования

Украины как самостоятельного государства для безопасности и стабильности всей

Европы", а в сентябре того же года канцлер Германии, невзирая на его мощную

поддержку президента Ельцина, пошел еще дальше, сказав, что "прочное место

Украины в Европе не может больше кем-либо подвергаться сомнению... Больше никто

не сможет оспаривать независимость и территориальную целостность Украины". Лица,

формулирующие политику США, также начали называть американо-украинские отношения

"стратегическим партнерством", сознательно используя то же выражение, которое

определяло американо-российские отношения.

Как уже отмечалось, без Украины реставрация империи, будь то на основе СНГ или

на базе евразийства, стала бы нежизнеспособным делом. Империя без Украины будет

в конечном счете означать, что Россия станет более "азиатским" и более далеким

от Европы государством. Кроме того, идея евразийства оказалась также не очень

привлекательной для граждан только что образовавшихся независимых государств

Средней Азии, лишь некоторые из которых желали бы нового союза с Москвой.

Узбекистан проявил особую настойчивость, поддерживая противодействие Украины

любым преобразованиям СНГ в наднациональное образование и противясь инициативам

России, направленным на усиление СНГ.

Прочие члены СНГ также настороженно относятся к намерениям Москвы, проявляя

тенденцию сгруппироваться вокруг Украины и Узбекистана, чтобы оказать

противодействие или избежать давления Москвы, направленного на более тесную

политическую и военную интеграцию. Кроме того, почти во всех недавно

образовавшихся государствах углублялось чувство национального сознания, центром

внимания которого все больше становится заклеймение подчинения в прошлом как

колониализма и искоренение всевозможного наследия той эпохи. Таким образом, даже